Полина очнулась в больничной палате раньше времени и случайно услышала разговор, который не предназначался для неё…
Литвиненко начал заходить вечерами. Формально — сообщить новости по делу. На деле эти визиты всё чаще заканчивались чаем на кухне, спорами с Мирославой, её пирогами и его редкой, но тёплой улыбкой. Олеся наблюдала за ними и впервые за долгое время видела, как рядом с подругой появляется мужчина, перед которым та не выставляет колючки сразу в три ряда.
Однажды в квартиру ворвалась Лариса Семёновна.
Она даже не поздоровалась. Влетела в прихожую, увидела Олесю и закричала:
— Ты моему сыну жизнь ломаешь! Всё из-за тебя! Нашлась благородная страдалица! Да ты должна была ему ноги мыть за то, что он вообще на тебе женился. Иди к следователю, проси, умоляй, деньги предлагай, делай что хочешь, но чтобы имени моего сына в деле не было!
— Следователь уже здесь, — раздался из кухни спокойный голос.
Лариса Семёновна обернулась. В дверях стоял Литвиненко.
— То, что вы сейчас предлагаете, может иметь для вас неприятные последствия, — сказал он ровно. — Советую извиниться и уйти. Тогда мы все сделаем вид, что вы сказали это от волнения.
Свекровь сразу сникла. Забормотала что-то про материнское сердце, про нервы, про то, что её неправильно поняли. Потом выдавила извинение и ушла, уже не хлопая дверью.
Олеся после этого расплакалась. Не громко, не истерично. Просто села на край дивана, закрыла лицо руками, и слёзы потекли сами. Усталость, боль, предательство, стыд за собственную слепоту — всё смешалось.
Мирослава обняла её за плечи.
— Не плачь из-за них. Они не стоят ни одной твоей слезы. Нашли себе удобную женщину: и дом вести, и деньги приносить, и ремонт делать, и молчать. Хорошо ещё, что жадность у твоего Богдана оказалась сильнее ума. Иначе кто знает, сколько бы он тебя морочил.
Родители Олеси узнали обо всём позже. Мать плакала и просила прощения.
— Мы давили на тебя, — говорила она. — Думали, добра желаем. А ты сердцем чувствовала, что он не твой человек.
— Не надо, мам, — устало отвечала Олеся. — Я не держу зла. Все хотели как лучше.
— А как ты теперь?
