После долгой смены я вернулась домой и поняла, что невестка решила установить в доме свои правила

Инна с силой бросила футболку в чемодан.

— О вас. Вы всю жизнь строили вокруг него памятник своей жертвенности. «Я ночами работала», «я платила за лечение», «я ради тебя отказалась от жизни». Всё правда, никто не спорит. Но знаете, что это делает с человеком?

— Просвети.

— Он всю жизнь чувствует себя должником. Виноватым за то, что жив. За то, что болел. За то, что вам пришлось пахать. Он заранее понимает: сколько ни сделай, не отдашь. И тогда проще ничего не делать.

Я хотела сказать, что это ложь. Что я никогда не требовала от него невозможного. Но слова застряли.

Перед глазами всплыли наши разговоры. Мои усталые фразы. «Я ради тебя…» «Ты хоть понимаешь, сколько я…» «Я одна всё тянула…» Я говорила это не для того, чтобы ломать его. Но говорила.

— Это не оправдывает тебя, — наконец сказала я. — Не оправдывает наклейки, планы с квартирой, твои расчеты.

— Не оправдывает, — резко согласилась она. — Но объясняет, почему он такой. Не только я его испортила. Вы тоже. Вы держали его маленьким, чтобы он нуждался в вас. А теперь удивляетесь, что взрослый мужчина ведет себя как ребенок.

Она захлопнула чемодан.

— Вы выиграли квартиру. Вы выиграли суд. Но сына вы потеряете сами. Не я его забрала. Вы его задушили своей правотой.

Она прошла мимо, задев меня плечом.

Я спустилась на кухню и села за стол. Чай остыл, а я всё сидела, глядя в кружку. Слова Инны крутились в голове, как злые осы.

А вдруг в чем-то она права?

Не во всем. Не в подлости. Не в планах продать мою квартиру. Но в чем-то — возможно. Я слишком долго была для Артёма всем: врачом, стеной, кошельком, спасателем, судьей. Может, я правда не заметила, как перестала отпускать.

Часов в восемь хлопнула входная дверь. В кухню вошел Артём. Один.

Лицо серое, глаза красные. Он выглядел так, будто постарел за эти дни на несколько лет.

— Мам, можно поговорить?

— Нам уже бумаги всё сказали.

— Пять минут. Потом скажешь уйти — уйду.

Я кивнула на стул.

Он сел, долго молчал, сжимая ладони.

— Инна ушла. С вещами. Часа два назад.

Я не знала, что ответить.

— Сказала, что если я не заставлю тебя отказаться от иска, она со мной жить не будет. Что пока я «мамин сын», звонить ей не надо.

Он криво усмехнулся.

— Я сказал, что просить тебя не буду. Что ты права. Что я сам всё довел до этого.

— Мне жаль, что так вышло, — сказала я.

— Мам, я всё понимаю. Не сразу, но понимаю. Про долг. Про квартиру. Про то, как мы с тобой обращались. Я был трусом. Прятался то за Инну, то за тебя. И с теми деньгами… сначала думал, что просто подработка. Потом понял, что что-то грязное. Но не остановился. Легко было. Деньги капали, можно было красиво жить, в кафе ходить, подарки покупать.

Он поморщился.

— Мне стыдно. По-настоящему. За то, что кричал на тебя. За то, что сказал, будто не просил меня рожать. Это самое мерзкое, что я говорил в жизни.

Я смотрела на него и молчала.

— И ты тоже… — он запнулся. — Ты всю жизнь вокруг меня крутилась. Я это теперь понимаю. Иногда мне казалось, что я должен тебе столько, что проще вообще не пытаться. Но это не оправдание. Я сам выбрал быть слабым.

— Что ты хочешь сейчас? — спросила я…