После исчезновения в чужой стране о ней долго ничего не знали, пока спустя годы не появились новые подробности

— Говорит, слышал о вас. Слышал, что вы лечите детей и не отказываете.

Эти слова задели ее сильнее, чем она хотела показать. Валерия подошла к окну. За стеклом темнела горная гряда, закат окрасил край неба в тревожный багровый цвет. В груди поднялось знакомое ощущение — плотное, глухое, неприятное. Она привыкла прислушиваться к нему. Иногда именно оно заставляло оставить ребенка под наблюдением, когда анализы почти не вызывали тревоги. Иногда оно говорило: проверь еще раз, не успокаивайся слишком рано.

Сейчас это чувство говорило: не езжай.

Но следом в воображении возникли дети — маленькие, разгоряченные, с потрескавшимися губами. Женщины, которые держат их на руках и не знают, чем помочь. Дом без лекарств, без врача, без ответа на страх.

— Передай ему, что я готова ехать утром, — сказала она. — Но только официально. С транспортом, с согласованием, с сопровождающими. Пусть администрация решает, как обеспечить дорогу.

Рауф кивнул, но тревога с его лица не ушла. Когда он вышел, Валерия еще долго стояла у окна. Горная линия вдали походила на зазубренное лезвие. Она заставила себя отвернуться. Усталость, жара, бессонные смены — вот и все. Нельзя искать угрозу в каждом закате.

Ночью ей приснился дом. Холодный город, мокрый снег, гул транспорта, теплый запах выпечки возле подземного перехода. Она шла по широкому проспекту, узнавала витрины, фонари, лица прохожих. Потом все вокруг стало расплываться. Дома потекли вниз, как краска под дождем, люди превращались в бесформенные светлые пятна, машины растворялись в пустоте. Она осталась одна посреди молочного света и проснулась с ощущением, будто кто-то уже начал стирать ее из прежней жизни.

Утром возле госпиталя стоял старый пыльный внедорожник с помятыми крыльями и длинными царапинами на дверцах. За рулем сидел пожилой водитель с лицом, изрезанным морщинами. Рядом устроился тот самый посланец из деревни — худой мужчина около тридцати лет, с густой бородой и взглядом, который задерживался на Валерии дольше, чем позволяла простая вежливость.

Она погрузила в машину два тяжелых чемодана: лекарства, бинты, шприцы, антисептики, жаропонижающие, инструменты, перевязочные материалы. Рауф сел рядом с ней. Обещанных сопровождающих не было.

В госпитале решили, что район достаточно спокойный, а выделять людей ради одного выезда не имеет смысла. Валерия спорила, но ее заверили: водитель знает дорогу, посланец местный, а Рауф сможет договориться с кем угодно.

Когда внедорожник тронулся, она оглянулась на белое здание госпиталя. На миг ей показалось, что она видит его в последний раз. Мысль была такой резкой и неприятной, что Валерия почти разозлилась на себя. Глупость. Через несколько дней она вернется. Осмотрит детей, выдаст лекарства, объяснит, как сбивать жар, и снова будет ходить по знакомым палатам.

Сначала дорога тянулась по долине. За окнами мелькали бедные дома, женщины у колодцев, дети, гонявшие коз по пыльным склонам, редкие деревья, цеплявшиеся корнями за сухую землю. Этот край был суровым, но в нем была особая красота — будто мир здесь не пытался нравиться и показывал себя без прикрас.

Валерия задавала посланцу вопросы о болезни. Когда поднялась температура? Сколько детей заболело? Есть ли сыпь? Была ли рвота? Судороги? Он отвечал через Рауфа коротко и уклончиво: жар, кашель, слабость. Такие симптомы могли означать почти что угодно — от обычной инфекции до опасной вспышки.

К полудню дорога пошла вверх. Внедорожник втянулся в узкий серпантин: с одной стороны нависала каменная стена, с другой открывалась пропасть. Машина ползла так близко к краю, что Валерия непроизвольно вцепилась в ручку. Она никогда не считала себя пугливой, но эта дорога казалась вызовом здравому смыслу.

— Здесь часто падают машины? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

Рауф перевел вопрос водителю. Тот ответил длинно, равнодушно. Переводчик нахмурился.

— Он говорит, каждый месяц кто-нибудь срывается. Но если гора решит отпустить человека, тот доедет.

Валерия сжала губы. Для врача, привыкшего искать причину, следствие и способ предотвратить беду, такие слова звучали почти как отказ от самой мысли о спасении. Она отвернулась от окна и больше не смотрела вниз.

К вечеру они остановились в маленьком поселении на склоне. Посланца встретил бородатый мужчина. Они отошли в сторону и заговорили быстро, вполголоса. Валерия не понимала ни слова, но замечала, как на нее то и дело бросают взгляды. В этих взглядах не было обычного любопытства. Ее словно оценивали, примеряли к чему-то, о чем она не знала.

— Рауф, спроси, что происходит.

Переводчик подошел к мужчинам. Разговор длился недолго. Когда он вернулся, его лицо изменилось: стало бледным, собранным, а в глазах появилось то, чего Валерия раньше у него не видела, — настоящий страх.

— Ночевать будем в доме старейшины, — сказал он. — Тебя отдельно. Меня отдельно.

— И все?