После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Вечер закончился поздно. Гости разошлись, дети уснули, посуда была перемыта, стол протёрт, квартира вновь стала тихой. Олеся долго стояла перед зеркалом в спальне, разглядывая себя в новом белье, которое купила специально к дню рождения мужа. Ей хотелось вернуть лёгкость, прежнюю близость, ту их нежность, которая всегда была сильнее усталости и бытовых забот.

Она легла рядом с Романом, прижалась к нему плечом и тихо, почти игриво, сказала:

— С днём рождения, любимый. Теперь мой настоящий подарок.

Раньше ему хватило бы такого шёпота, чтобы обнять её и забыть обо всём. Но в тот вечер он лежал напряжённо, словно рядом была не жена, а посторонняя женщина, к которой он не знал, как прикоснуться.

— Лесь, — выдохнул он, — ты бы духи сменила.

Она не сразу поняла.

— Что?

— Запах какой-то… старый, что ли. Тяжёлый. Купи другие. Не экономь.

Олеся резко села на кровати.

— Я после душа вообще духами не пользовалась.

— Значит, волосы, — сказал он, не глядя на неё. — Ты голову не мыла?

— Не мыла, — ответила она уже совсем другим голосом.

Она отвернулась к стене. Внутри всё обиделось сразу — и женщина, и жена, и та доверчивая девочка, которая когда-то верила каждому его слову. Эти духи он сам ей подарил. Сам говорил, что от них у него кружится голова. Сам просил пользоваться ими перед сном. И вдруг — старые, тяжёлые, неприятные.

Позже Олеся много раз возвращалась к этому вечеру, пытаясь понять, был ли это первый тревожный звонок. Тогда она не анализировала. Тогда ей казалось: ну устал человек, ну сказала свекровь гадость, ну задело его, бывает. Разве можно разбирать любовь на признаки и симптомы? Любовь либо есть, либо её нет.

А она была уверена: у них с Романом любовь есть.

Он сам столько раз говорил ей:

— Я увидел тебя и пропал. Сначала влюбился без памяти, а потом понял, что люблю по-настоящему.

— А разве это не одно и то же? — смеялась Олеся.

— Нет, — отвечал он, растягивая слово. — Влюблённость может вспыхнуть и погаснуть. А любовь — это навсегда.

Она верила.

Олеся вообще умела верить людям. Её так воспитали родители: доверять, не искать в каждом подвоха, не жить с камнем за пазухой. Да, она ошибалась. В жизни всякое бывало. Но в Романе она, как ей казалось, не ошиблась никогда.

Теперь самое страшное было в слове «казалось».

Она сидела на кровати, глядя на пустую половину, и пыталась понять, куда исчезла та прежняя уверенность. Наверное, она ушла вместе с ним. К другой. К женщине, которая заняла не только его место в постели, но и место в его мыслях, в его желаниях, в его будущей жизни.

К четырём утра Олеся поняла, что больше нет смысла лежать. Сон не придёт. Через два часа надо будет вставать, будить мальчиков, варить кашу, гладить рубашку младшему, проверять рюкзак старшего, делать вид, будто всё в порядке.

Она жила теперь как механизм, у которого есть кнопка включения. Утром она нажималась сама: дети, школа, работа. А вот выключиться вечером не получалось. Мысли продолжали крутиться, как сломанное колесо.

— Мам, а папа когда вернётся? — спросил за завтраком младший, Кирилл. Он сидел над тарелкой и лениво ковырял кашу ложкой.

— Скоро, — ответила Олеся. — Кушай, Кирюша. Тебе силы нужны, ты растёшь.

Старший, Данил, молчал. Но смотрел так, что Олесе становилось не по себе. В этом взгляде было слишком много взрослого понимания. Слишком много жалости.

— А ты сама ела? — вдруг спросил он. — Ты похудела. Тебе тоже надо есть.

— Я кофе выпила. Я сейчас на диете, — солгала Олеся.

Данил не поверил. Она видела это по его лицу, но он ничего не сказал.

За полтора месяца без Романа она сбросила почти десять килограммов. Не потому, что взяла себя в руки, как, наверное, сказала бы свекровь. Просто есть было невозможно. Олеся иногда думала: вот он вернётся, увидит, что она стала другой, стройнее, красивее, и всё поймёт. Поймёт, какую ошибку совершил. Она простит. Она же негордая. Ради детей простит, ради дома, ради того, что было между ними.

Но Роман не возвращался.

И даже детям не звонил.

Она пыталась сама набрать его номер и всякий раз слышала одно и то же: абонент недоступен. Потом мальчики тоже стали звонить.

— Мам, мы с Кирюшей папе набирали, — однажды сказал Данил. — Он не отвечает. Он что, не хочет с нами говорить? Тебе он звонит?

— Я забыла сказать: не звоните пока, — быстро проговорила Олеся. — Там, где папа сейчас, плохо со связью.

«Плохо со связью», — повторяла она потом про себя, и эти слова звучали уже совсем иначе. Неужели между ними тоже больше нет связи? А дети? Разве связь с детьми можно отключить, как телефон?

В тот день она едва досидела на работе до конца. Бумаги расплывались перед глазами, чужие голоса раздражали, руки мёрзли, хотя в помещении было тепло. После работы Олеся решила пойти к родителям Романа. Не за сочувствием — она уже не ждала его от Галины Степановны. Ей нужен был новый номер мужа. Нужно было заставить его поговорить хотя бы с детьми.

Дверь открыл Мирон Захарович.

— Здравствуйте, — сказала Олеся. — Галина Степановна дома?

Свёкор кивнул куда-то в сторону гостиной, пробормотал приветствие и почти сразу ушёл в свой кабинет.

Галина Степановна сидела в кресле под пледом, курила и пила коньяк из небольшого бокала. На Олесю она посмотрела так, будто та явилась просить милостыню.

— Чем обязана?

— Вы знаете, что Роман ушёл? — Олеся с трудом заставила себя говорить ровно. — Я не хотела вас тревожить. Думала, может, всё ещё наладится. Но он сменил номер. Мне нужно с ним увидеться. Поговорить о детях.

— Знаю, — спокойно ответила свекровь. — Только налаживать там уже нечего.

От её тона Олесе стало холодно. Она стояла посреди комнаты и чувствовала себя провинившейся школьницей, хотя не сделала ничего дурного.

— Выпей, — Галина Степановна кивнула на шкаф. — Коньяк там. Тебе сейчас полезно.

— Спасибо, не хочу.

— Как знаешь. Тогда слушай трезвой головой. Не тешь себя надеждой: Роман к тебе не вернётся.

Олеся не выдержала. Слёзы хлынули сразу, горячие, унизительные, некрасивые.

— Плачь, не плачь, — свекровь смотрела без всякого сочувствия. — Слезами мужчину не вернёшь. Я тебя предупреждала: меньше надо было есть и больше думать о том, как выглядишь. Мужчина любит глазами. Ты себя распустила, обабилась, а теперь удивляешься.

— Я не специально похудела, — Олеся сама услышала, как жалко звучит её голос. — Я просто не могу есть. Я без него не могу, понимаете?

— Что тут не понять? Такого мужчину потеряла. Таких, как мой сын, надо заслужить. И потом всю жизнь доказывать, что достойна быть рядом.

В Олесе вдруг что-то дрогнуло.

— Я вам не служебная собака, чтобы заслуживать, — сказала она глухо. — Почему вы меня всё время унижаете? Я к вам всегда по-доброму. Помогите мне. Ради внуков. Они скучают.

— Не прикрывайся детьми, — холодно бросила Галина Степановна. — Сейчас рядом с Романом женщина совсем другого уровня. Снежана — не тебе чета. От таких не уходят. Уходят от таких, как ты.

После этих слов Олеся больше не могла оставаться в доме. Она вышла на улицу и долго шла без цели. Люди оборачивались, видели её мокрое лицо, но ей было всё равно. Усталость стала такой тяжёлой, что вдруг показалась единственно возможной мысль: не жить.

Она испугалась не сразу. Сначала эта мысль пришла как облегчение.

«Вот выход, — подумала Олеся. — Выход из боли. Из стыда. Из унижений».

И от этой страшной простоты ей даже стало тихо внутри…