После скандала в больнице хирургиня уже смирилась с обвинениями, пока ночью не раздался звонок с неожиданного номера

Съёмная квартира встретила её так же, как встречала три года подряд, — коробками. Коробки стояли вдоль стены прихожей нераспакованными.

Она так и не смогла разобрать его вещи и не смогла жить с ними в старой квартире, поэтому увезла всё сюда и поставила у стены. На гвозде в кухне, там, где у нормальных людей висит календарь, висел его стетоскоп. Он сам купил его ей к окончанию ординатуры в магазине медтехники.

Долго выбирал, слушал через него собственное запястье и говорил продавщице: «Мне нужен такой, чтобы жена услышала всё». Оксана не включила свет. Села на табурет у окна и просидела так до темноты, глядя, как во дворе зажигаются и гаснут чужие окна.

Есть не хотелось. Плакать не получалось. Внутри была сухая гулкость, как в снятом с фундамента доме.

Через две недели телефон зазвонил в 2 часа 17 минут ночи. Она вздрогнула не от звука, а от света. Экран вспыхнул в тёмной кухне, и на нём поверх заставки крупными белыми буквами стояло имя из записной книжки, куда она вносила всех своих пациентов перед плановыми операциями.

Коваленко П. М. Оксана смотрела на экран, и по спине, под лопатками, пошла крупная медленная дрожь, будто кто-то вёл по коже ледяным пальцем. Телефон звонил. Четыре гудка.

Пять. Она взяла трубку так, как берут инструмент с упавшего лотка, зная, что он уже не стерилен, что так нельзя, но рука сама это делает.

— Да, — сказала она в темноту.

— Оксаночка! — Голос был хриплый, севший, с одышкой на втором слоге. Его голос. Она слышала этот голос перед операцией, когда он шутил про то, что завещание уже написал, а вот на рыбалку в мае всё равно собирается.

— Оксаночка, только не кричи и не бросай трубку, умоляю!

— Кто это? — Оксана не спросила, а сказала, ровно как на обходе.

— Ты знаешь, кто. Ты мне шесть часов сердце штопала. У меня шрам твой на груди. Хочешь, шов опишу? Косметический, внутрикожный. Ты ещё сказала: будете на пляже хвастаться.

— Оксаночка, я жив. Меня убили на бумаге, понимаешь? На бумаге! — Он закашлялся, долго, мокро. — Молчи. Никому. Ни одной живой душе. И приходи завтра к старой пристани за грузовым портом. Знаешь, где ржавые дебаркадеры? В шесть утра. Одна. Я тебе всё… Я тебе всё отдам, что у тебя забрали.

Телефон выскользнул из её пальцев, ударился об угол табурета и лёг на линолеум экраном вверх. По стеклу пошла косая трещина, и сквозь неё ещё несколько секунд светилось «Коваленко П. М.». Вызов завершён…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇