После скандала в больнице хирургиня уже смирилась с обвинениями, пока ночью не раздался звонок с неожиданного номера

Туман над рекой стоял плотный, слоями, как наркозный сон. Старая пристань доживала своё.

Три ржавых дебаркадера, кнехты в облупленной краске, запах мазута и мокрого железа. Оксана пришла в пять часов пятьдесят минут и десять минут стояла у самой воды, спрятав руки в рукава, пока за спиной не скрипнул трап. Он похудел килограммов на восемь.

Седая щетина, брезентовая куртка с чужого плеча, вязаная шапка. Банкир Коваленко, чьи портреты висели в двенадцати отделениях его банка, был похож на сторожа лодочной станции. Только глаза остались прежние, быстрые, оценивающие, привыкшие читать людей как балансовые отчёты.

— Живой, — сказал он вместо «Здравствуйте» и усмехнулся одной стороной рта. — Твоя работа, между прочим. Сердце как новое. Стучит, зараза, даже когда очень хочется, чтобы не стучало.

— Кто лежит в вашей могиле? — спросила Оксана.

— Никто. Гроб закрытый. Кремация по завещанию. Урна, справка, печать. Всё честно.

Он снова усмехнулся, и усмешка вышла старой, больной.

— Всё честно, Оксаночка, кроме одного. Покойника вывезли из морга ночью, в санитарной машине. Сядь.

Он кивнул на кнехт, сам опустился на перевёрнутый ящик, тяжело придерживая ладонью грудь точно там, где под курткой шёл её шов.

— Сядь. Это долго.

Она не села. Он говорил, глядя на воду.

У него был сын. Единственный, вымоленный. Тридцать лет.

Красивый, обаятельный, с дипломом престижной школы экономики. И с болезнью, которую Коваленко шесть лет отказывался называть болезнью. Сын играл.

Сначала карты по клубам, потом ставки, потом цифры на экране, которые сжирали за ночь месячную прибыль филиала. Коваленко платил, лечил, возил по клиникам, отбирал телефоны, сажал под домашний надзор. Полгода назад сын, воспользовавшись генеральной доверенностью, передал семейную долю в фирме в залог людям, у которых не бывает процентов.

— У них бывают только сроки. Мне показали фотографии моей внучки, — сказал Коваленко ровно. — Как она выходит из школы. С трёх разных точек. Хорошие, качественные фотографии. И бумаги показали. Всё чисто.

— Комар носа не подточит. Доверенность настоящая. Подпись настоящая.

— Живой я им должен был столько, что проще застрелиться, а мёртвый… — Он потёр подбородок. — Мёртвый я — это страховка на бизнес. Это доля, которая уходит в траст.

— Это кредиторы, которые получают выплату и теряют интерес. С покойника нечего взять и некого пугать. Смерть, Оксаночка, оказалась единственной честной сделкой в моей жизни.

— И вы пришли к Руденко.

— И я пришёл к Руденко, — кивнул он. — Потому что такую смерть не купишь у санитара за бутылку. Нужен был человек с именем, с весом, чтобы ни одна комиссия не дёрнулась.

— Он согласился быстро, слишком быстро. Я ещё тогда, дурак, удивился. Цену назвал. Я заплатил, а потом лежу я на конспиративной, извини за выражение, даче, читаю новости в телефоне покойника и вижу: «Смерть банкира: следствие проверяет действия хирурга О.»

— Хирурга О., Оксаночка. Я ему платил за тихую бумажную смерть от осложнений, а он вписал туда тебя.

Оксана стояла очень прямо.

Туман оседал на её волосах мелкими каплями.

— Я позвонил ему, — продолжал Коваленко. — Спросил: зачем? Мы так не договаривались. Девочка тут при чём? И знаешь, что он мне ответил? Спокойно так, как диагноз ставят: «Это не твоё дело. Это моя старая гигиена. А будешь возникать, я напомню следствию, что подпись твоего сына на закладной настоящая и экспертиза это подтвердит. И твоя смерть станет очень живым уголовным делом».

Коваленко поднял на неё глаза.

— Я сорок лет в бизнесе. Я шантаж от делового предложения отличаю на второй секунде. И у меня, Оксаночка, есть привычка, которая меня сто раз спасала. Я все важные разговоры пишу. Все. Даже с профессорами…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇