После слов незнакомки Оксана узнала новое за своей спиной

Слух расходился по округе: от жителей Каменки к соседним сёлам. По субботам Оксана ездила с сыром на районную ярмарку, где возле её прилавка неизменно собиралась очередь. За сельскими покупателями потянулись городские. Марина, жившая рядом с рынком и работавшая в райцентре в конторе, где оформляли документы, свела её с хозяйкой маленького кафе из области.

Там к белому вину подавали фермерские тарелки, и хозяйка начала брать Оксанин сыр на реализацию. Через кафе заказы дошли до областного центра. Узнав о женщине со Светлой, которая делает настоящий сыр, люди просили привезти его, передать или отправить.

Работала Оксана как проклятая. В четыре утра уже вставала: доить, задавать корм, чистить, ставить молоко. Крутила сыр, солила, отмывала формы, спускалась в погреб, поднималась обратно, кормила Иру и снова шла на дойку. Огрубевшие руки, ноющая спина — и впервые твёрдая земля под ногами. Дом был полон, погреб тоже, по бабушкиному завету. Хватало теперь не только на еду: можно было отложить денег, купить дочке платьица, книги, зимние сапожки.

Виктор тем временем всё дальше отходил от семьи. Пока жена поднимала хозяйство, он то целыми днями искал в райцентре работу, то договаривался о каких-то поставках и приходил навеселе. Ни коров, ни коз, ни сыра не любил; от погребного запаха брезгливо морщился. Деревня его тяготила. Тяготили вечно занятая жена, пахнувшая молоком, и дочь: девочка тянулась к отцу, а он отмахивался.

Оксана замечала это и словно отводила глаза от того, что больно. Убеждала себя: не приспособлен он к селу, тяжело мужчине, когда жена зарабатывает больше. Пройдёт, стерпится, слюбится. Чем могла, латала трещину между ними — терпела, молчала, была ласкова. А та незаметно разошлась в пропасть.

Поездки в райцентр участились, возвращался Виктор всё позднее. От него пахло чужими духами, но Оксанка отгоняла мысль: показалось. Появился второй телефон, «для работы»; муж прятал его, отвечать на звонки отходил в сторону. Потом снял обручальное кольцо.

— Когда с инструментом вожусь, натирает.

Она приняла и это объяснение, хотя с инструментом Виктор давно уже не работал.

Однажды в пивной возле автостанции Оксана увидела его с холёным городским мужчиной. Они разговаривали, и незнакомец показывал Виктору что-то на бумажке. Мелькнуло удивление — с кем это он? — и забылось. Она не знала, что перед ней Денис, что именно тогда за пивом решалась участь её дома и плелась паутина, в которую готовились её поймать.

За месяц до беды Оксана застала мужа в спальне возле комода. Он перебирал что-то в нижнем ящике, где хранилась синяя папка. Увидел её, вздрогнул и задвинул ящик.

— Паспорт искал. Хотел срок годности проверить.

Паспорт так паспорт. Несмотря на бабушкину науку, Оксанка давно привыкла принимать мужнины слова на веру. Верить было легче, чем видеть. Признаться себе, что человек, с которым делишь постель и растишь дочь, затевает против тебя недоброе, было страшно. От такой правды ум прячется до последнего, пока она не ударит наотмашь.

Вспоминая теперь весну, Оксана понимала: завязалось всё ещё тогда, у обочины. Цыгане только разбили табор возле околицы, и по селу пошёл недобрый гул — понаехали, теперь двери запирай. Везя на ярмарку сыр, Оксана увидела Тамару с двумя внучатами. В тени сидели чумазые голодные дети; старшая девочка держала крошечного брата на руках.

На рынке цыган отгоняли от прилавков с криками, пугали участковым. Оксана и сама не знала, почему остановила тележку. Отрезала свежего сыра, отломила половину каравая, нацедила из бидона бутылку молока и протянула Тамаре.

— Возьми, покорми ребятишек.

Та медлила. Перевела недоверчивый взгляд с хлеба на сыр и молоко, потом на Оксанку, словно искала подвох. Обычно цыганам давали со страху, ради того, чтобы откупиться, или с прибережённым на потом попрёком. А молодая женщина смотрела прямо, как человек на человека, — ни брезгливости, ни страха, ни задней мысли.

— Ну бери же. Не отравлено, сама приготовила. Голодные ведь дети, посмотри, как глядят.

Тамара приняла еду, разломила хлеб и раздала внукам. Те набросились, как галчата. Девочка, однако, сперва накормила братишку и лишь потом принялась есть сама. Оксана смотрела и думала: цыганские дети, а любят друг друга так же, как все дети на свете. И женщины, которые прогоняют их от прилавков, тоже когда-то были чьими-то детьми…