После жестокого поступка богача жизнь студентки пошла своим путём, но время всё расставило иначе

День выписки выдался хмурым. Небо висело низко, тяжело, готовое рассыпаться колючей снежной крупой. В палате пахло свежей типографской краской от глянцевых журналов, которые привёз помощник, и терпким парфюмом Мирона.

Он стоял перед зеркалом и застёгивал тёмно-серое пальто. Ткань ложилась идеально, скрывая похудевшее тело и следы недавней операции. Но отражение не радовало. Из зеркала на него смотрел человек, переживший смерть и проигравший что-то более важное.

На прикроватной тумбочке лежал выписной эпикриз. Внизу страницы синела уверенная подпись лечащего врача. Мирон провёл пальцем по линии чернил. Бумага тихо зашуршала, и в этом шорохе ему почудился звук той самой пачки наличных, брошенной когда-то на чужие колени.

— Мирон Олегович, машина ждёт у центрального входа, — сказал помощник от двери, держа дорожную сумку.

— Перегони на гостевую парковку.

— Но врачи рекомендовали избегать переохлаждения.

— Выполняй.

Помощник исчез так же бесшумно, как появился.

Мирон спустился на первый этаж и прошёл через просторный холл. Автоматические двери разъехались, выпуская его на улицу. Ветер ударил в лицо, забрался под воротник, принёс запах влажного асфальта, прелой листвы и близкого снега. Воздух обжигал лёгкие, но именно эта резкость возвращала ощущение реальности.

Он не собирался уезжать просто так. Всю жизнь Мирон привык оставлять последнее слово за собой. Его империя строилась на умении дожимать, когда противник уже считает, что разговор окончен. Холодный отказ Олеси не поставил точку; по крайней мере, так ему хотелось думать. Где-то в её броне должна была быть трещина. Он обязан был найти её.

Гостевая парковка была почти пуста. Мирон остановился возле металлического ограждения, откуда хорошо просматривались и крыльцо, и несколько припаркованных машин. Он опёрся рукой на холодный столбик и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять двери административного корпуса раскрылись, и на крыльцо вышла Олеся. На ней было пальто цвета тёмного шоколада, длинный шарф мягко обнимал шею. Она доставала ключи из сумочки и, казалось, думала уже совсем о другом.

Мирон отделился от ограждения, готовясь сделать шаг навстречу и произнести заранее составленную фразу о том, что настоящие чувства не имеют срока давности.

Но в этот момент двери снова открылись.

Следом за Олесей вышел молодой мужчина лет двадцати четырёх. Высокий, широкоплечий, в распахнутой куртке и тяжёлых ботинках. Он двигался легко, пружинисто, и вместе с тем в каждом его движении была странная основательность. Парень догнал Олесю, мягко забрал у неё сумку с ноутбуком и что-то сказал.

Олеся подняла на него глаза — и её лицо, всегда такое сдержанное рядом с Мироном, вдруг озарилось тёплой улыбкой.

Молодой человек повернул голову. Вспыхнувший фонарь выхватил его лицо из сумерек.

Мирон перестал дышать.

Он смотрел на юношу и с каждой секундой понимал всё больше. Это было не случайное сходство, не игра света, не плод послеоперационной слабости. Перед ним стояла плоть от его плоти, живая улика того решения, которое он когда-то назвал здравым смыслом.

Швы отозвались тупой болью, но он почти не заметил. В ушах зашумело. На него смотрело его собственное отражение…