После жестокого поступка богача жизнь студентки пошла своим путём, но время всё расставило иначе

Олесю он увидел в конце длинного перехода между корпусами. Она стояла у панорамного окна и быстро просматривала данные на планшете. Пасмурный свет ложился на её лицо, подчёркивая спокойный профиль и серебряные нити в тёмных волосах. На ней был строгий тёмно-синий хирургический костюм, сидевший с такой естественной элегантностью, что белый халат показался бы лишним.

Мирон остановился в нескольких шагах. В ней не осталось почти ничего от испуганной девочки в колючем пальто. Перед ним стояла взрослая женщина, собранная, красивая, знающая цену себе и каждому своему движению. И от этого желание вернуть, завоевать, присвоить вспыхнуло в нём с силой, почти юношеской.

— Найдётся свободная минута, доктор?

Он вложил в голос прежний бархат, ту самую обволакивающую интонацию, которой когда-то открывал двери, кабинеты и женские сердца.

Олеся не вздрогнула. Она спокойно дочитала строку, заблокировала планшет и только потом повернулась.

— Мирон Олегович, вам рекомендованы короткие прогулки в пределах отделения. Переход в другой корпус — лишняя нагрузка на швы.

— Олеся, брось этот тон. Мы ведь не чужие.

Он сделал шаг ближе. Она не отступила, но её спина стала ещё прямее.

— Вы пациент клиники. Ваша выписка назначена на послезавтра. До этого момента вы находитесь под моей медицинской ответственностью. На этом список наших пересечений заканчивается.

Мирон усмехнулся. Её неприступность даже раззадорила его. Он привык к переговорам, где первая жёсткость означала лишь начало торга.

— Я много думал, пока лежал, — сказал он, пряча руки в карманы кардигана. — Когда оказываешься на краю, некоторые вещи видишь иначе. То, что случилось тогда… Я был молод. Глуп. Пьян от первых денег и свободы. Я совершил ошибку. Большую. Но мы оба теперь взрослые люди.

Он сделал паузу, ожидая, что в её глазах появится хоть что-нибудь: боль, злость, растерянность, слабая тень прошлого. Но взгляд Олеси оставался спокойным, как глубина озера, в которое бесполезно бросать камни.

— Послушай меня. — Мирон понизил голос. — Сейчас я могу дать тебе всё. Любую жизнь. Любой дом. Любое место, если тебе захочется уехать. У меня империя, о которой мы тогда даже мечтать не могли. Я свободен, мой брак фактически закончен, и, может быть, это не случайность, что я оказался здесь, перед тобой. Судьба даёт шанс переписать то, что мы испортили в начале.

Он говорил искренне, с жаром человека, привыкшего убеждать инвесторов, партнёров, судей, любовниц, кого угодно. Он верил в магию возможностей. В то, что мир меняет форму, если к нему приложить достаточно денег и воли.

Олеся слушала, не перебивая. На её лице не дрогнуло почти ничего. Лишь уголок губ едва заметно шевельнулся — то ли от иронии, то ли от усталой жалости.

— Вы закончили?

— Я серьёзен, Олеся. Я хочу вернуть всё.

Она чуть вздохнула. В тишине коридора этот тихий звук показался Мирону громче любого отказа.

— Знаешь, в чём твоя главная беда, Мирон? — Она впервые назвала его по имени, но близости в этом не было. — Ты застрял в том ноябрьском вечере. По-прежнему думаешь, что любую подлость можно закрыть купюрами, только теперь купюр больше и они лежат в других сейфах.

— Я предлагаю тебе жизнь, о которой многие мечтают, — в его голосе проступило раздражение.

— У меня уже есть жизнь, о которой я мечтала.

Олеся посмотрела на его ухоженные руки, на дорогие часы, на безупречную ткань кардигана, потом снова подняла глаза.

— Мой мир стоит на фундаменте, который нельзя купить. В нём есть уважение. Есть дом, куда хочется возвращаться. Есть человек, который не предал меня даже тогда, когда ничего не был мне должен. А что есть у тебя, Мирон? Пустые комнаты, охрана у ворот и привычка называть клетку дворцом, если она достаточно дорогая.

Она сделала шаг в сторону, чтобы пройти мимо.

— Твоя уверенность всегда была щитом. Только сейчас за ним уже никого нет. Береги швы. Восстановление будет долгим.

Олеся прошла мимо. Лёгкий воздух донёс тонкий запах миндаля и чистоты. Мирон резко обернулся, готовый крикнуть, схватить её за плечо, заставить дослушать. Но швы дёрнуло острой болью, и он замер.

Он смотрел ей вслед — прямой, независимой, спокойной. Впервые человек, которого он хотел купить, даже не вступил в торг.

Она просто ушла, оставив его посреди холодно освещённого коридора наедине с миллионами и полным банкротством собственной жизни…