Появление бывшей жены на приватной встрече вывело Алексея из себя, но вечер только начинался

Она встретила его в дверях и обняла крепче, чем собиралась. Назар ответил тем же — неловко, по-взрослому, но тепло. Отстранившись, посмотрел на неё с лёгким подозрением.

— Ты похудела.

— Неправда.

— Я аналитик. Не спорь с цифрами.

— У тебя нет цифр.

— Есть визуальная оценка.

Оксана улыбнулась.

— Проходи, визуальный оценщик.

Она приготовила ужин — простой, домашний, без ресторанной вычурности: запечённая рыба, овощи, хлеб, салат. Еда, которую хорошо есть после дороги и долгого дня. Они сидели на кухне, где лампа давала тёплый круг света на стол, за окном темнел канал, а чайник остывал с тихим металлическим щелчком.

Назар рассказывал о работе. Его агентство разбирало финансовую модель одной региональной компании, и данные, по его словам, выглядели так, будто их вели одновременно три человека, ни один из которых не разговаривал с двумя другими. Оксана слушала с настоящим интересом, задавала точные вопросы, иногда уточняла термины. Ей нравилось, что сын вырос человеком, с которым можно говорить не только как с ребёнком, но и как с профессионалом.

Когда тарелки были убраны, а чай налит второй раз, Назар сказал:

— Теперь расскажи всё. Не в короткой версии.

Оксана посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Да.

Она рассказала. Полностью. О встрече в «Меридиане». О появлении Артёма. О его фразе в перерыве. О документах по «Стройресурсу». О Сиваке, фонде и старой схеме. О заявлении Кравца. О разговоре с Ткачуком в ресторане. О пакете документов, который тот подал следом. О звонке Артёма. О Ларисе, пришедшей в её кабинет с дрожащими руками и просьбой подсказать, как не разрушить себя окончательно.

Она не приукрашивала. Не смягчала. Не выставляла себя мудрее или сильнее, чем была. Просто рассказывала события в том порядке, в каком они случились, позволяя им самим иметь вес.

Назар слушал, не перебивая. Так он слушал с детства, когда хотел понять не только слова, но и то, что стоит за ними. Под конец он долго молчал, глядя в чашку.

— Лариса пришла к тебе сама?

— Да.

— И ты дала ей номер Кравца.

— Да.

— Ты совсем на неё не злишься?

Оксана ответила не сразу, потому что вопрос был не формальный.

— Нет. Она была моложе, чем я, когда всё началось. И оказалась рядом с человеком, который умеет убеждать. Это не оправдывает чужой боли, но объясняет многое. Сейчас она пытается поступить правильно. Этого достаточно.

Назар кивнул.

— А отец?

Оксана вздохнула.

— Твой отец сделал то, что умел. Не больше и не меньше. Я не хочу, чтобы его решения дальше управляли нашим с тобой миром.

Он посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом.

— Знаешь, я долго думал о тебе. О разводе, о том, как ты начала с нуля, о переезде, о том, что происходит сейчас.

— И к чему пришёл?

— Ты никогда не жаловалась. По-настоящему. Я не помню, чтобы ты сидела и спрашивала: «За что мне это?» или «Почему именно я?» Ты просто делала следующий шаг.

Оксана чуть улыбнулась.

— Жалость к себе требует много сил.

— Большинство людей всё равно их находит.

— Я предпочитала тратить силы на другое.

Назар тоже улыбнулся — той немного асимметричной улыбкой, которая всегда делала его младше.

— Я рад, что похож на тебя.

— Не внешне.

— Это я уже понял.

— А я рада, что ты похож на себя, — сказала Оксана. — Это важнее.

Они ещё немного сидели в тишине. Потом Назар широко зевнул, не успев прикрыть рот.

— Всё, — сказала она. — Спать.

Комната для него была готова всегда. Небольшая, с окном на воду и полкой, где он оставлял книги при каждом приезде, постепенно создавая здесь вторую, маленькую библиотеку. Оксана пожелала ему спокойной ночи и вернулась к себе.

Лёжа в темноте, она слушала ветер за окном. Где-то далеко по воде прошёл тяжёлый катер, его глухой звук прокатился между домами и стих. Она думала о том, что следствие по делу Сивака продлится долго. Консорциум придётся перестраивать. Кравец ещё не раз позвонит с сухими и важными новостями. Артём, возможно, продолжит создавать шум. Ларисе предстоит свой путь через страх и документы.

Но всё это уже не казалось хаосом. Это были рабочие линии жизни — сложные, неприятные, требующие внимания, но не способные сломать её внутренний порядок…