Прикованную к постели девушку никто не хотел брать в жёны, пока отец не решился на неожиданный шаг

Я увидела эту дорогу ясно и отступила от неё всем сердцем.

— Да, — сказала я. — Люблю. И он любит меня. И прежде чем ты решишь наказать его, знай: первый поцелуй был по моей воле. Я не жертва.

Демьян поднял голову, в глазах у него был ужас.

— Олеся, не надо.

— Надо.

Отец сжал руки так, что костяшки побелели.

— Демьян, в свою комнату. Сейчас. Не выходи, пока не позову.

— Господин…

— Сейчас.

Он ушёл, оглянувшись на меня один раз. В этом взгляде было столько беспомощности, что я едва не вскрикнула. Дверь закрылась. Отец сделал несколько шагов по комнате, потом остановился передо мной.

— Ты понимаешь, что натворила?

— Я полюбила человека, который был ко мне добрее всех, кого ты пытался сделать моим мужем.

— Ты полюбила порабощённого.

— Ты сам привёл его ко мне.

— Для защиты.

— Он защищает меня.

— Не от позора.

Слово ударило сильнее, чем я ожидала.

— Меня уже опозорили, отец. Двенадцать отказов сделали своё. Общество и без Демьяна сочло меня бракованной.

— Это другое. Если узнают, тебя сочтут безумной, испорченной, опасной для самого понятия порядка. Его могут убить. Тебя запрут. Или хуже — оставят жить с этим клеймом без возможности защититься.

— Тогда освободи его, — сказала я. — Дай нам уехать. Мы уйдём туда, где у тебя есть знакомые. Начнём заново.

Он горько усмехнулся.

— Ты думаешь, за пределами этих полей люди перестают судить? Разница положения, происхождения, твоё кресло, его прошлое — всё поедет с вами.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Мы уже кричали. Всё, что копилось годами, наконец нашло голос.

— Я всю жизнь пытался защитить тебя!

— А я впервые за всю жизнь счастлива! Ты слышишь? Не просто устроена, не пристроена, не спрятана. Счастлива. Меня любят. Меня видят. И теперь ты хочешь отнять это, потому что те же люди, которые отвергли меня, могут отвергнуть ещё раз?

Отец сел в кресло. Внезапно он показался старым. Не властным хозяином дома, не полковником, а человеком, который всё время строил стены и вдруг понял, что одна из них придавила дочь.

— Что ты хочешь от меня? — спросил он тихо.

— Не благословения, если не можешь. Хотя бы не разрушай нас.

Он долго молчал. За окнами декабрьский ветер тряс голые ветви. Где-то в доме Демьян ждал своей участи, и от этой мысли мне было трудно дышать.

— Я мог бы продать его, — сказал отец.

Кровь отхлынула от лица.

— Отец…

— Мог бы отправить так далеко, что ты никогда его не найдёшь. Это сочли бы разумным. Правильным. Даже милосердным по отношению к тебе.

— Пожалуйста.

Он поднял руку, останавливая меня.

— Но я не сделаю этого.

Я не сразу поняла смысл. Надежда была слишком опасной, чтобы поверить ей с первого раза.

— Почему?

— Потому что девять месяцев я смотрел на тебя. Ты стала смеяться, Олеся. Ты стала требовать. Спорить. Работать руками. Жить. И я видел, как он смотрит на тебя — не как на обязанность. Как на сокровище.

Отец закрыл лицо ладонью, потом устало провёл ею по лбу.

— Я не понимаю этого. Всё во мне восстаёт. Но отрицать, что я сам создал эту связь, было бы трусостью. Мне нужно время. Я должен найти способ, при котором вас обоих не уничтожат.

— Ты поможешь?

— Я попробую.

Демьяна позвали через час. Когда он услышал, что его не продадут, что отец обещал искать решение, он опустился на стул и заплакал — беззвучно сначала, потом глубоко, тяжело, всем огромным телом. Я держала его за руку, насколько могла дотянуться, и мы оба цеплялись за тонкую надежду, словно за доску посреди тёмной воды…

👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇