Прикованную к постели девушку никто не хотел брать в жёны, пока отец не решился на неожиданный шаг

Первым был Тарас Острожский, тридцати пяти лет, владелец полей и человек, привыкший считать себя практичным. Отец пригласил его на ужин, велел подать лучшее серебро, лично выбрал вино из погреба. Меня вывезли в гостиную до прихода гостя, и я заранее знала: сейчас начнётся то самое молчаливое измерение моей пригодности.

Острожский поклонился, произнёс вежливые слова о доме, о погоде, о достоинствах моего отца. Потом посмотрел на меня. Сначала на лицо, затем ниже — на складки пледа поверх неподвижных колен, на колёса, на подлокотники. Этот взгляд длился всего миг, но за него я успела состариться на несколько лет.

— Моя дочь прекрасно образована, — начал отец, будто торопился заслонить меня словами. — Она свободно читает серьёзные книги, владеет письмом, ведёт хозяйственные записи с точностью приказчика. У неё ясная голова и редкое чувство меры.

— Полковник, — мягко перебил Острожский, — можно вас на минуту?

Они вышли в кабинет, оставив меня среди фарфора, свечей и тиканья часов. Я не различала слов, но слышала интонации: сдержанную настойчивость отца, осторожную твёрдость гостя. Когда отец вернулся один, я не спросила, чем всё закончилось. Он всё же сказал:

— Господин Острожский считает, что обстоятельства… не подходят.

— Потому что я не хожу.

— Олеся.

— Скажи это прямо. Потому что я калека. Потому что я повреждена. Потому что я никому не нужна.

— Ты нужна мне.

Он произнёс это быстро, почти резко. Но его глаза выдали остальное: он понимал, что за стенами нашего дома его любовь не имеет силы закона.

Вторым стал Ярема Мороз, вдовец с тремя детьми. Разговор в кабинете длился дольше. Я слышала, как отец повышал голос, как тяжелее обычного опускались стаканы на стол. Мороз вышел с лицом человека, которому неприятно быть жестоким, но который уже решил не мучиться совестью.

— Вы кажетесь доброй молодой женщиной, — сказал он, остановившись у моего кресла. — Но мои дети нуждаются в матери, которая сможет бегать за ними, поднимать, удерживать, приказывать не только словом. Простите.

Я улыбнулась, потому что меня с детства учили не показывать боли гостям. Когда дверь за ним закрылась, улыбка застыла на губах, как плохо подогнанная маска.

Следующие отказы пришлись на следующие годы. У каждого была своя форма, свой привкус. Один мужчина сказал отцу, что жена должна стоять рядом с мужем на приёмах, а не сидеть ниже всех. Другой решил, что венчание будет выглядеть странно: кто поведёт невесту к алтарю, если она не может идти? Третий и вовсе не стал говорить со мной после ужина — только пожал отцу руку и уехал так быстро, будто боялся заразиться моей неподвижностью.

Самым ядовитым оказался слух о бесплодии. Какой-то врач, едва взглянув на меня, предположил, что повреждённая спина может помешать родам. Этого хватило. Слух разнёсся по усадьбам, как сорванная ветром искра. Скоро я была не просто женщиной в кресле; я стала женщиной, которая, как говорили, не сможет дать наследников. Заключение других врачей, уверявших, что моя детородная система не затронута, никого уже не интересовало. Репутация не нуждается в доказательствах. Ей достаточно первого удара…

👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇