Прикованную к постели девушку никто не хотел брать в жёны, пока отец не решился на неожиданный шаг
К 1855 году отец перестал выбирать. Он писал людям из дальних округов, говорил с приезжими владельцами земли, обращался к мужчинам ниже нас по положению, предлагал всё более щедрое приданое. Я видела, как в нём растёт тревога: не за честь рода, не за разговоры соседей, а за меня, за ту жизнь, которая начнётся, когда его не станет.
Одним из последних был Матвей Горобец, пятидесятилетний вдовец с красным лицом, тяжёлым дыханием и дурной славой человека, который слишком часто ищет утешение в крепком питье. Отец предложил ему крупную сумму, такую, что ради неё многие готовы были бы закрыть глаза на недостатки невесты. Горобец осмотрел поля, переговорил с управляющим, долго изучал бумаги, а затем пришёл ко мне.
— Шить умеете? — спросил он без приветствия.
— Нет, руки быстро устают.
— Готовить?
— В нашем доме есть кухонные люди. Меня этому не учили.
— Слуги будут вас слушаться?
— Я могу распоряжаться хозяйством из кресла.
Он повернулся к отцу, будто меня в комнате уже не было.
— Полковник, ваша дочь приятна на вид и, возможно, умна. Но мне нужна жена, которая сможет выполнять обязанности жены. Здесь этого нет.
После его отъезда я нашла отца в кабинете. Он стоял у стены со стаканом в руке, не пил, только смотрел в пустоту.
— Хватит, — сказала я. — Не нужно больше попыток. Я переживу.
Он ответил не сразу.
— Двенадцать, Олеся. За четыре года я устроил двенадцать возможностей. Двенадцать мужчин посмотрели, посчитали, взвесили — и решили, что ты не стоишь мужского риска.
Я почувствовала, как эти слова входят в меня медленно, как тонкий нож. Отец сам испугался их, но было поздно: правда уже прозвучала.
— Тогда я останусь незамужней.
— А когда я умру?
— Ты не умираешь.
— Мне пятьдесят шесть. Я могу прожить ещё двадцать лет, а могу не проснуться завтра. И что будет с тобой потом? Роман унаследует дом. Ты думаешь, он оставит тебе эти комнаты? Он продаст часть земли, часть людей, устроит тебя где-нибудь на чужом попечении и будет считать себя милосердным.
— Оставь поместье мне.
— Не могу. Местные законы не оставляют женщине вроде тебя такой независимости. Незамужней — тем более.
Он не произнёс последнего слова, но я и без него знала: «беспомощной». В комнате было тихо. За дверью кто-то прошёл по коридору, осторожно, чтобы не потревожить хозяина. Я сжала подлокотники, пока пальцы не заболели.
— Тогда что ты намерен сделать?
Отец поднял стакан, отпил наконец и поморщился, будто горечь была не в напитке, а в ответе.
— Пока не знаю. Но я обязан придумать хоть что-то.
Через четыре недели он позвал меня в кабинет и сказал то, что сначала показалось бредом уставшего человека.
— Я передаю тебя Демьяну. Он станет твоим мужем — или тем, что сможет заменить мужа там, где закон не даёт слова.
Я смотрела на него, не понимая, на каком месте должна вдохнуть.
— Демьян? Кузнец?
— Да.
— Он порабощённый человек.
— Да.
— Отец, это невозможно.
— Невозможным оказалось выдать тебя за того, кого признало бы наше общество.
Он ходил вдоль книжных шкафов, как всегда, когда решение уже принято, но совесть ещё пытается догнать разум. Его логика была страшной и ясной. Мне нужен был тот, кто сможет поднять меня, защитить, выполнить физическую работу, которую я не могла выполнить сама. Тот, кто не уйдёт после его смерти. Тот, кого можно привязать ко мне распоряжением хозяина.
— Ты говоришь обо мне как о вещи, — сказала я. — Как будто меня можно поставить рядом с мебелью и передать другому человеку.
— Я говорю о твоём выживании.
— А о его?
Отец замолчал. Этот вопрос будто застал его врасплох.
— Демьян силён, — наконец произнёс он. — Умён. Я видел, как он читает, хотя ему запрещено. Он не жесток. Не буян. Люди боятся его только из-за роста.
— Ты спрашивал его?
— Сначала я хотел сказать тебе.
— А если я откажусь?
Он постарел прямо у меня на глазах.
— Тогда я продолжу искать мужа там, где его нет. И мы оба будем знать, чем это закончится.
В ту ночь я долго лежала без сна. Ветер толкал ветви в стекло, где-то внизу закрывали ставни, а я пыталась представить мужчину, о котором знало всё поместье. Демьян Великан: выше дверей, шире любого рабочего, с руками, способными гнуть железо. Его обходили стороной даже те, кто любил хвастать храбростью. И этот человек должен был войти в мою комнату, в мою жизнь, в мои самые унизительно уязвимые минуты.
Страх был первым. Потом — стыд за страх. Потом — мысль, от которой я не смогла избавиться до рассвета: если весь мой мир уже признал меня бременем, может быть, единственный шанс спрятан именно там, куда никто не осмеливается смотреть…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
