Ради операции сыну Марина устроилась к парализованному богачу

— 15 капель, — сказал он. — Полгода назад было восемь. Он увеличивает дозу медленно, как хороший садовник. Если бы я глотал всё, уже лежал бы в семейном склепе, и никакая экспертиза ничего бы не нашла. Сердечник лежачий, 48 лет. Что вы хотите?

— Почему не полиция?

— Потому что у меня нет ничего, кроме капель. А капли по рецепту. Рецепт от врача. Врача нашёл Виктор.

Он вытер рот углом простыни.

— И потому что я не знаю, один он или с ней.

— С кем?

— С Ириной, дочерью. Пауза. Приёмной. Ей 27. Я взял её из дома малютки, когда ей было три. Месяц назад она спрашивала у Виктора код от сейфа. Я слышал через стену. Тут стены только с виду толстые. Дом старый, дерево ссохлось. Спрашивала настойчиво. Дважды.

Марина вылила таз в раковину за ширмой. Мутная вода ушла в слив с долгим глотающим звуком.

— Что вы от меня хотите?

— Глаза, ноги, руки.

Кравченко смотрел на неё в упор, и она не отвела взгляда, хотя держать этот взгляд тяжело, как поднос с полными стаканами.

— Мне нужен человек, который ходит по дому законно. Найди мне бумаги. Виктор что-то делает с документами. Я подписывал доверенности, когда ещё верил ему. Найди, и я оплачу операцию твоему сыну, всю, и реабилитацию.

Полотенце в руках Марины было выкручено насухо. Она выкручивала его ещё раз, ещё, пока махровая ткань не вскипела.

— Мне нужен аванс, — сказала она. — Половина сегодня, переводом в клинику напрямую, чтобы сын попал в очередь на операцию. Тогда я ваша.

Уголок рта Кравченко дёрнулся коротко вверх.

— В тумбочке, под второй доской, телефон. Набери, я продиктую. У меня остался один счёт, о котором Виктор не знает. Последний.

Кабинет Кравченко располагался в северном крыле, и туда Марина попала на четвёртый день с ведром и тряпкой по устному распоряжению больного, которое она сама же и придумала.

— Степан Романович мычал и показывал глазами. Я поняла, просит протереть пыль в кабинете. Ему тяжело, что там всё зарастает.

Левченко выслушал, глядя не на неё, а чуть выше её головы.

— Показывал глазами? — повторил он. — Надо же, он мне глазами ничего не показывает.

— Может, вы не так смотрите? — сказала Марина ровно и перехватила ведро другой рукой.

Вода в нём качнулась, лизнула край.

— Ключ верните к шести лично мне.

Кабинет пах пылью, старой кожей и остывшим деревом. Так пахнут комнаты, где давно не дышат. Паркет здесь был другой, чем в коридорах, дубовый, наборный, ёлочкой. И каждая плашка отзывалась под ногой своим голосом.

Марина прошла комнату дважды, запоминая, какие половицы молчат. Молчали три: у окна, у камина и под ковром, слева от стола. Она начала со стола законно, с тряпкой в руке. Ящики были заперты, но замки старые, с широкой скважиной. Шпилька для волос, разогнутая и загнутая заново, вошла в третий замок как своя.

Папки, договоры аренды приисков, отчёты, копии, копии, копии — и все свежие. Бумага белая, хрусткая, хотя даты стояли пятилетней давности. Марина тёрла лист между пальцами. Настоящий старый документ так не хрустит. Он мягчает, как ткань.

Половица у двери скрипнула. Марина сгребла папку в ящик, задвинула и повернулась с тряпкой к столешнице, круговыми движениями. Спина расслаблена, локоть ходит ровно.

В дверях стояла Ирина, высокая, в тёмном свитере. Волосы собраны небрежно, как у человека, которому не для кого их укладывать. Она не вошла, осталась на пороге, привалившись плечом к косяку, и смотрела на Маринины руки.

— Пыль обычно вытирают влажной тряпкой сверху вниз, — сказала она. — А не сухой по кругу и не над замочными скважинами.

Тряпка в руке Марины не сбилась с ритма.

— Меня в больнице учили по-другому. Я санитаркой работала.

— Санитаркой?

Ирина оттолкнулась от косяка и вошла. Половицы под ней скрипели все подряд. Она не пряталась, она здесь жила.

— Знаете, что интересно, Марина Ильинична? За 3 года у отца сменилось девять сиделок. Виктор увольнял каждую, которая задерживалась дольше 4 месяцев. А вас он взял сам лично, минуя агентство. Вы не спрашивали себя, почему?

— Может, у меня хорошие рекомендации?

— Может…