«Родишь мне сына — озолочу!» — бросил бесплодный миллионер

— Детям ничего не доказывают, — тихо сказала Наталья. — Детей любят.

— Тебя не спрашивают про любовь. Тебя спрашивают про подпись.

Она взяла папку.

Бумага была плотная, гербовая, холодная. От неё пахло типографской краской и чужим одеколоном. Горьким, дорогим, как выжженная кожа.

Наталья листала страницы, и её пальцы, красные от хлорки, с коротко стриженными ногтями оставляли на глянце едва заметные влажные следы. Пункт четырнадцать. Исполнитель не имеет права на контакт с ребёнком после подписания акта передачи.

Пункт семнадцать. В случае разглашения — штраф тридцать миллионов. Пункт двадцать два. Заказчик вправе расторгнуть договор в одностороннем порядке при выявлении обмана со стороны исполнителя.

— Ручку, — сказала она.

Он протянул ей ручку, тяжёлую, золочёную. Наталья взвесила её на ладони и отложила.

— Своей подпишу.

Она достала из кармана халата шариковую за двенадцать, обгрызенную на конце, и расписалась. Три раза. Ровно и без дрожи.

— Одно условие, — сказала она, возвращая папку. — Маме не говорить, откуда деньги. Скажем, благотворительный фонд.

— Разумно.

Бондаренко спрятал папку в портфель.

— Завтра в девять подъедет машина. И вот ещё что, Коваль. Не вздумай в меня влюбляться. Это деловая операция, как покупка недвижимости.

— Не переживайте, — сказала Наталья, берясь за швабру. — В недвижимость не влюбляются. Её обживают. А вас обживать никто не станет. Холодно у вас внутри, как в морге.

Он вышел, не ответив. Но в коридоре его шаг сбился. На два такта. На три. И только у лифта выровнялся снова…