«Родишь мне сына — озолочу!» — бросил бесплодный миллионер

Через одиннадцать месяцев в элитном перинатальном центре на шоссе стояла тишина, которую нарушали только попискивание мониторов и торопливое шарканье персонала.

— Тройня, — сказал акушер, стягивая перчатки. — Два мальчика и девочка. У всех троих — восемь баллов по шкале Апгар. Поздравляю, Мирон Сергеевич. Такое и при ЭКО большая редкость. Судьба, а не иначе.

Бондаренко стоял у стеклянной стены детского отделения. За стеклом в трёх прозрачных кувезах лежали три свёртка. Один из мальчиков раскинул руки, и крошечная пятерня, не больше абрикоса, упёрлась в пластик. Мирон поднял ладонь и приложил к стеклу. Напротив. Стекло было холодное. Ладонь впервые за пятнадцать лет — горячая.

— Как она? — спросил он, не оборачиваясь.

— Роженица? В порядке. Просила передать, что акт передачи подпишет, как только сможет держать ручку. И попросила, — акушер замялся, — попросила разрешения посмотреть на них один раз. Через стекло, издалека.

— В контракте этого нет.

— В контракте много чего нет, Мирон Сергеевич. Например, того, что вы шесть часов стоите у этого стекла и не можете уйти.

Бондаренко разрешил. Он смотрел из конца коридора, как санитары подвезли каталку, как Наталья, серая, с растрескавшимися губами, приподнялась на локти и посмотрела на кувезы. Она не плакала. Она просто смотрела.

И её губы шевелились, как будто она считала. Один, два, три. Пересчитывала. Запоминала. Потом она сама сказала: «Увозите», — и отвернулась к стене…