Роковая ошибка мужа, не знавшего, что я стою в двух шагах от него
— в голосе Марины, лучшей подруги, той самой Марины, с которой Нина делилась самыми сокровенными тайнами с первого класса, сквозила нервная дрожь. В этой дрожи не было ни капли жалости, лишь липкий страх за собственную шкуру и нескрываемое нетерпение.
— Не выплывет, говорю же тебе, успокойся, — Геннадий явно раздражался. Послышался щелчок зажигалки, и в воздухе поплыл знакомый запах его дорогих сигарет. — И потом, мы все подготовили просто идеально, комар носа не подточит. Все гости видели, как она перебрала на поминках. Убитая горем дочь, тяжелейший нервный срыв, алкоголь на голодный желудок. Сама же видела, она на ногах едва стояла. Я вывел ее подышать свежим воздухом, чтобы ей стало легче. Она подошла к самому краю, оступилась в темноте, потеряла равновесие и упала в реку. Трагическая, нелепая случайность. Никто не станет задавать лишних вопросов.
Нина застыла в камышах, не смея дышать. Грязная, холодная вода поглощала ее тело, но холод, сковавший ее сердце, был в тысячу раз сильнее. В десяти метрах от нее, на крутом, заросшем травой обрыве, стояли два самых близких, самых родных человека в ее жизни: ее муж Геннадий, ее опора и надежда, и ее лучшая подруга Марина, ее конфидентка и названая сестра.
События последних недель слились для Нины в один непрерывный, серый, вязкий туман, сквозь который проступали лишь отдельные, болезненно острые фрагменты. Все началось с того, что она похоронила мать. Вера Ильинична скончалась настолько внезапно, что в это было совершенно невозможно поверить. Казалось бы, еще вчера вечером они разговаривали по телефону, мать жаловалась на погоду, обсуждала какие-то мелкие бытовые проблемы, интересовалась успехами Геннадия на работе.
А утром раздался этот страшный, разрезающий утреннюю тишину звонок от соседки. Мать легла спать в свою аккуратно застеленную постель и просто не проснулась. Приехавшая бригада скорой помощи констатировала смерть. Пожилой, уставший врач долго заполнял бумаги, а потом монотонно сказал что-то про изношенные сосуды, про возрастные изменения, про оторвавшийся тромб. Он особенно подчеркнул, пытаясь, видимо, утешить Нину, что смерть была мгновенной и Вера Ильинична совершенно не мучилась.
Нина стояла в коридоре больницы, механически кивала головой, машинально ставила подписи на бланках, а сама думала совершенно о другом. Мама мучилась. Она мучилась всю свою жизнь. Вера Ильинична была тихой, забитой, вечно испуганной женщиной, которая, казалось, состояла из одних только тревог и страхов. Она постоянно чего-то боялась. Сначала, в далеком детстве Нины, она до обмороков боялась своего властного, тяжелого на руку мужа, отца Нины. Потом, после его ухода, она до дрожи боялась одиночества, боялась нищеты, боялась болезней. Но был еще один страх, самый глубокий, самый черный и всепоглощающий. Страх перед тем, о чем она упорно, сцепив зубы, молчала долгие десятилетия, не решаясь произнести это вслух даже в пустой комнате…
