Собака настойчиво тянула хозяина к мусорным контейнерам, пока он не заметил там нечто странное
Тяжелее фотографий с подстанции. В отделе она попросила бумагу и ручку раньше, чем я успел задать первый вопрос. Письменное признание составляла сама.
Сорок минут. Почерком ровным, как строчки в ведомости. «Признаю, что лишила жизни Бойко Галину Степановну».
«Дала ей лекарства в еде, в салате, потому что Галина заставляла мыть посуду. Кричала и гнала меня. А я устала».
Число. Подпись. Салат она назвала сама. Оливье.
Я это слово до её признания не произносил. Ни я, ни Мельник его не произносили. В его заключении был картофель, горошек, морковь и майонез.
Совпадение легло тютелька в тютельку. И цену признания это подняло. Перед допросом я сделал то, чего не делал никогда за шестнадцать лет.
Попросил врача проконсультировать меня, как с ней разговаривать. Руденко Оксана Олеговна, психиатр, консультировала следствие не первый год. Она сказала коротко:
— Не спрашивайте про болезнь и про голоса. Замкнётся. Не давите.
Вообще совсем. Ни голосом, ни паузой. Дайте говорить.
Обо всём, что она захочет. Противоречия фиксируйте молча. Не тыкайте в них.
И последнее. Не верьте деталям без проверки. Ни одной.
Не давить. Шестнадцать лет я умел в допросной ровно одно, зато хорошо. Находить у сидящего напротив трещину и давить в неё, пока не расколется.
Теперь напротив сидела женщина шестидесяти восьми лет. Защитник — Кириленко Артём Павлович.
По назначению. Молчаливый профессионал. И весь мой инструмент лежал без дела, как та ножовка в пакете.
И обо всём она говорила охотно. Про работу в международном туризме и гостинице — с удовольствием, с датами и фамилиями начальства. Про Галину Степановну спокойно, в прошедшем времени, как про уволившуюся сотрудницу.
«Жили, ссорились из-за посуды. Она хотела меня выставить, а куда мне? У меня стояк меняют». Про сам вечер.
Коротко: «Сделала салат, положила лекарства. Она поела и уснула».
«Я ей не мешала». Одно предложение, канцелярское. «Потом я убрала».
«Убрала». Я записал, не стал переспрашивать. Руденко запретила.
Да и не нужно было. Как убирают, мне уже рассказали. Затирка, ножовка и семь стопок распечаток.
— Людмила Васильевна, — спросил я, когда она замолчала, — сколько раз вы выходили из квартиры 20-го числа?
— Один, — сказала она сразу.
— Вынесла мусор. Один раз. Меня никто не видел.
— Там камера, но она не работает.
— Откуда вы знаете, что не работает?
Пауза была короткая, но я её увидел. Первый раз за допрос она посмотрела на меня внимательно.
Оценивающе. Как на портье, который вдруг заговорил по-немецки.
— Всё знают, — сказала она.
«Мальчишки оборвали». Я открыл ноутбук, развернул к ней и включил запись. Первый выход.
Два пакета. Второй. Пятый.
Сумка в клетку. Кастрюля, которую несут двумя руками, ровно перед собой. Она смотрела всю запись до конца, не отводя глаз и не меняясь в лице.
Кириленко смотрел в стол.
— Семь, — сказала она наконец, ровно, как под диктовку. — Семь раз.
«Она была тяжёлая, Галина, и я отдыхала у лифта. Всё равно ничего не найдёте, я хорошо убрала». И дальше, без моих вопросов, тем же голосом — будто про свекольник из тетради.
Где брала пакеты, как выбирала время, чтобы не столкнуться с соседями, как перерезала провод над козырьком. «Залезла на ящик: я лёгкая».
— Голову, — сказала она, — отнесла к воде, за проспект.
«Вода всё берёт». Я фиксировал каждое слово. Верить нельзя было ни одному — я фиксировал каждое.
На следующий день, 28-го, водолазы прошли пруд за проспектом дважды, утром и после обеда. Ил, бутылки, велосипедное колесо. Ничего.
Либо она путала место, либо путала нас. Либо в её голове это была другая вода. Голову Галины Степановны и правую кисть не нашли…
