Собака настойчиво тянула хозяина к мусорным контейнерам, пока он не заметил там нечто странное

Ни тогда, ни позже. Никогда. 29-го районный суд избрал меру пресечения в виде заключения под стражу.

В тот же день пришло заключение молекулярно-генетической экспертизы. Совпадение с образцом крови Марченко, личность потерпевшей подтверждена вторым, независимым путём. Личность стояла теперь на двух ногах.

Ясности нет. У дела было признание, была запись, была квартира, полная следов, и не было у меня ощущения, что я понимаю, что произошло. За 16 лет я привык, что после признания наступает ясность.

Здесь после признания наступил туман. Заключение судебно-химической экспертизы пришло в первых числах августа и закрыло вопрос о причине смерти. Острое отравление феназепамом.

Концентрация в тканях многократно выше терапевтической. Препарат тот же, что в блистерах из комода. Обвинение я предъявил по статье об убийстве в присутствии Кириленко по всей форме.

Она выслушала и спросила, вернут ли ей тетради. Тетради ей вернуть я не мог. Тетради теперь были моей главной работой на три месяца вперёд.

Переводили две недели. Бюро прислало три папки. Отдельно немецкий, отдельно английский, отдельно то, что переводчица определила как кириллический текст. Я прочитал все три папки дважды.

От корки до корки. Внутри был чужой мир. И мир этот не переводился ни с какого языка.

Столбики расходов. Хлеб, кефир, свеча. Рецепты.

Выписанные от руки абзацы из книг. Половину я не опознал. Заговоры.

На воду, на замок, на уход того, кто ходит. И между ними, без перехода, тем же ученическим почерком — записи про то, как стало тихо в доме. Я складывал папку и ходил по кабинету.

Про тяжёлую воду. Про людей без фамилий, которые больше не придут. Таких записей, если считать щедро, набиралось до четырнадцати.

Газеты, которым кто-то слил дневники в пересказе, так и посчитали. Четырнадцать. И вынесли в заголовки старушку-потрошительницу.

У меня на столе лежало то же самое без заголовков. На моём столе это называлось иначе: непроверяемый список.

Не признание. Шум, в котором признание, может быть, тонуло. Мы проверяли.

Это была самая муторная часть дела. И делал её в основном я сам, потому что поручать тут было нечего. Таблицы на всю стену.

Слева записи с датами и обрывками имён. Справа база без вести пропавших по городу за пятнадцать лет. Совпадений по датам.

Семь. Из семи трое нашлись живыми. Один в другом городе, две сменили жильё.

Двое пропавших оказались мужчинами того возраста и той жизни, где пропадают без чужой помощи. По оставшимся двум — ни зацепки. Ни связи с этим районом, ни пересечения адресов.

Тупик. Тоже результат. Так меня учили.

Но одна запись стояла особняком. И я споткнулся о неё ещё в августе, на первом чтении. Дата.

Шестое сентября 2003 года. Выписано полностью. Единственная такая аккуратная дата на семь тетрадей.

Рядом название далёкого города и три строки по-немецки. Перевод: «Холодный человек из холодного города больше не хозяин».

«В моём доме один хозяин». Я поднял архив. Разыскное дело 2003 года.

Ткаченко Владимир Николаевич, 44 года. Уроженец далёкого города. Снимал комнату в квартире 104-й у Гнатюк.

Исчез. Заявление подала в октябре сестра из того города, Ткаченко Раиса Николаевна. По материалам опросили хозяйку.

Хозяйка пояснила. Жилец собрал вещи и уехал. Куда не сказал.

На этом розыск по существу кончился. Человек снимал комнату у женщины, от которой через 12 лет вынесут соседку по частям. И его искали одним опросом этой самой женщины.

Я не стал искать виноватых в 2003. Там по бумагам всё было в порядке. В том и беда, что в порядке.

Я сделал, что мог сделать сейчас. Поручение коллегам из того города, повторный допрос сестры, запросы по движению Ткаченко после сентября 2003. Ответы легли ровно.

После 6 сентября Ткаченко Владимир Николаевич не покупал билетов, не обращался за медицинской помощью, не открывал счётов, не пересекал границу, не был судим, не был похоронен ни под своим, ни под чужим именем. Человек кончился 6 сентября 2003 года. В день, который она записала по-немецки с самым аккуратным почерком…