Собака постоянно сторожила малыша, словно чувствовала то, чего взрослые не замечали

— Елена Сергеевна чуть отодвинула ноги от собаки. — Она неадекватная. Дима, я бы на твоем месте не рисковала.

Мария пошла к детской, но Герда вдруг шагнула ей навстречу и уперлась мокрым носом в живот. Не грубо, не зло — отчаянно. Будто просила остановиться. Мария замерла.

— Герда, тихо. Это я.

Собака заскулила, оглянулась на кроватку и снова прижалась к Марии. Из комнаты пахло детским кремом, мокрой пеленкой и чем-то еще — слабым, сладковатым, неприятным запахом, который Мария уже улавливала последние дни, но списывала на лекарства от колик.

Елена Сергеевна встала.

— Ну все. Я это видеть не могу. Дима, вызывай специалиста или вези собаку в приют. Пока не поздно.

Слово «приют» ударило Марию сильнее, чем крик. Она вдруг увидела Герду такой, какой привезла ее домой: грязная шерсть клочьями, воспаленные глаза, тонкая цепь, вросшая в кожу на шее. Тогда овчарка никого к себе не подпускала, кроме Марии. Три недели ела только ночью. Вздрагивала от любого поднятого голоса. А потом впервые положила морду Марии на колени, когда та плакала после очередного неудачного анализа и думала, что детей у них с Дмитрием, может быть, никогда не будет.

— Нет, — сказала Мария.

Дмитрий посмотрел на нее чужими глазами.

— Что значит нет?

— Значит, я не отдам Герду.

— Тогда я отвезу ее сам.

Он шагнул к двери детской. Герда мгновенно встала между ним и кроваткой. Не бросилась, не лаяла, только замерла, низко опустив голову. Дмитрий остановился. Его лицо дернулось от злости и, кажется, от страха.

— Вот, — прошептала Елена Сергеевна. — Вот тебе и доказательство.

Мария услышала собственный голос будто со стороны:

— Дима, посмотри на нее. Она не нападает. Она что-то чувствует.

— Да что она может чувствовать? — Он резко повернулся к жене. — Ты вообще себя слышишь? Ты уже неделю говоришь загадками. То тебе кажется, что мама что-то не так делает, то что врач неправильно назначил смесь, то что ребенок не так пахнет. Теперь собака у тебя свидетель?

Мария пошатнулась. В груди стало тесно, дыхание сбилось. Она хотела ответить, но слова застряли. Дмитрий никогда раньше не говорил с ней так — при матери, громко, с раздражением, словно Мария была не женой, а проблемой, которую надо срочно решить.

Артем вдруг перестал плакать.

Тишина оказалась страшнее крика. Герда резко обернулась, подбежала к кроватке и встала на задние лапы, передними упершись в бортик. Потом коротко, глухо залаяла.

Мария бросилась вперед, оттолкнув Дмитрия плечом.

Сын лежал в кроватке слишком тихо. Лицо бледное, губы чуть синеватые, ресницы мокрые. Ручки раскинуты, пальцы расслаблены. Мария подхватила его, холодея всем телом.

— Артем… Тема… Дыши, маленький, дыши…

Младенец сделал слабый вдох, потом еще один, неровный. Дмитрий побледнел.

— Вызывай скорую! — крикнула Мария.

Телефон у него выскользнул из рук и ударился о пол.

Елена Сергеевна первой наклонилась за телефоном, но Герда встала перед ней и зарычала так низко, что у Марии по спине пробежали мурашки.

— Убери ее! — вскрикнула свекровь.

— Дима! — Мария прижимала сына к себе, чувствуя, как под ладонью едва заметно движется маленькая грудная клетка. — Звони!

Скорая приехала через одиннадцать минут. Эти минуты растянулись в серую, липкую вечность. Мария ходила по комнате кругами, держала Артема вертикально, шептала ему все, что приходило в голову: как они летом поедут на дачу, как он увидит яблоню, как Герда будет бегать за мячом, как папа научит его кататься на велосипеде. Дмитрий стоял у двери, белый, с мокрыми волосами на лбу. Елена Сергеевна сидела в коридоре, закрыв лицо руками. Герда не отходила от Марии ни на шаг.

Фельдшер, плотная женщина с усталыми глазами, быстро осмотрела ребенка. Задала вопросы: температура, кормление, лекарства, сколько спал, не падал ли, не было ли рвоты. Мария отвечала сбивчиво, забывала слова, путала время. Дмитрий пытался помогать, но тоже говорил невпопад.

— В больницу, — сказала фельдшер. — Сейчас. Состояние вялое, дыхание неровное. Там разберутся.

— Я с ним, — выдохнула Мария….