Собеседование должно было стать началом карьеры, но за директорским столом её ждал неожиданный человек

— спросила она.

Она не уточнила: с компанией, со следствием, с работой, с ними. Просто — дальше.

Никита понял. Она почувствовала это по тому, как он повернулся к ней не отстраненно, а навстречу.

— Орехова, скорее всего, останется финансовым директором. Она сильный специалист. Отец давно к ней присматривался. Следствие займет несколько месяцев, но компания проходит как потерпевшая сторона. Твои предложения по контролю запустят после закрытия квартала.

— Я не об этом спрашивала.

Никита замолчал. Потом посмотрел ей прямо в глаза.

— Знаю. Просто я не привык отвечать на такие вопросы.

— Я тоже не привыкла их задавать.

— Значит, мы оба делаем что-то непривычное.

Его голос стал тише. Уже не директорский. Просто его.

— Ты с первого дня была занозой. Знаешь?

— Занозой?

— Именно.

Он смотрел без усмешки, без защиты.

— Ты вошла в кабинет и застыла на пороге на три секунды. Я считал. А потом села напротив так, будто тебе абсолютно все равно, кто перед тобой. Хотя было не все равно. Я видел.

— Видел?

— Ты слишком ровно держала спину. Так сидят люди, которые очень стараются не показать волнение.

Марина смотрела на него. Внутри что-то сдвинулось — неожиданно тепло.

— Ты наблюдательный.

— Профессиональная деформация.

— Или личная.

Он не ответил. Просто смотрел на нее.

Город внизу жил, светился, шумел. Октябрь подходил к концу.

— Заноза, — повторил Никита тихо. — Засела с первой минуты.

Он чуть качнул головой.

— И я уже не смогу ее вытащить.

Марина не успела ответить. Никита сделал один шаг — короткий, почти незаметный — и поцеловал ее.

Не резко. Не торопливо. Так, будто долго шел к этому месту и наконец пришел.

Марина не отстранилась. Она стояла на крыше в прохладный вечер, после двух месяцев, которые перевернули все ее представления о работе, о себе и об этом человеке. И отвечала на поцелуй так же просто, как он его начал.

Когда они отстранились, она посмотрела на него.

— Ты все-таки идиот, — сказала тихо. — Можно было не ждать два месяца.

Никита рассмеялся негромко, по-настоящему.

— Зато теперь ты точно знаешь, что это не импульс.

— Логично.

Она повернулась к городу. Он встал рядом, плечом к плечу.

Внизу текла чужая жизнь: огни, машины, окна, чьи-то разговоры, чьи-то истории. А здесь, на крыше, начиналась их собственная.

Марина вспомнила то сентябрьское утро: кафе напротив офиса, распечатанные сведения о компании, стандартные ответы, которые она повторяла в лифте, ручку директорской двери, за которую взялась, не зная, кто ждет внутри.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, как совместятся работа, он, расследование, будущие изменения, новые клиенты, новые задачи. Впереди было достаточно сложного, непредсказуемого и, возможно, опасного.

Но стоять здесь, рядом с человеком, который когда-то был ее противником, потом раздражителем, потом коллегой, а теперь стал чем-то совсем другим, казалось правильным.

Не идеальным. Не простым. Не безоблачным.

Именно правильным.

Занозы не всегда нужно вытаскивать.

Иногда они оказываются тем, что не дает забыть: ты живой.