Солдат спрятался от ливня в дупле векового дерева, не зная, что под ним скрывается тайна

— Понимаю.

— Но принесли.

— Да.

Она вздохнула.

— Бондаренко уже у нас. Пришла утром. Плакала в коридоре сорок минут. Ваш листок будет приобщен, если экспертиза подтвердит подпись.

Павел впервые за двое суток почувствовал, что может вдохнуть глубже.

— А останки?

Ирина Мороз сняла очки.

— Предварительно — ребенок женского пола. Давность соответствует. Браслет опознан матерью по фотографии. Но официально нужны экспертизы.

— Как она оказалась под дубом?

— Там не просто дупло. Под деревом старый ледник, хозяйственная подземная камера. Видимо, давно заброшенная. Вход был со стороны бывшей прачечной, потом его заложили. Кто-то знал, что там пустота.

— Дмитрий?

— Пока я вам ничего такого не говорила.

Она уже хотела отпустить его, но Павел вспомнил Маринины слова.

— Она сказала: «Значит, дуб все-таки не выдержал». Как будто знала, что под ним что-то есть.

Следователь прищурилась.

— Кто сказал?

— Марина. Мать Маши.

Мороз записала.

Через неделю пансионат будто постарел. Постояльцы разъехались почти все. По территории ходили эксперты, копали возле бывшей прачечной, выносили старые кирпичи и гнилые доски. Елена перестала краситься, волосы собирала в узел кое-как. Она каждый день приезжала к дубу, стояла за лентой и смотрела на раскоп.

Дмитрий поначалу держался нагло. Говорил по телефону громко, уверял кого-то, что «ситуация под контролем», грозился подать жалобы на следствие. Потом стал тише. На третий день Павел увидел, как он выбросил в мусорку пачку сигарет, хотя только что купил. Руки у него тряслись.

Марина приходила дважды. Не плакала. Сидела на лавочке у дуба, держа на коленях старую курточку Маши — следователь разрешила принести ее для экспертизы запаха уже без всякой практической пользы, скорее по человеческой слабости. Елена однажды подошла к ней и села рядом.

Павел был неподалеку, чинил перекошенную калитку, поэтому слышал обрывки.

— Я должна была тебя защитить, — сказала Елена.

Марина долго молчала.

— Ты была ребенком в их доме. Богатым ребенком, но все равно ребенком.

— Мне было двадцать пять.

— А мне тридцать. И я тоже не смогла.

Елена закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись. Марина смотрела прямо перед собой, потом осторожно положила ладонь ей на спину. Не обняла, не простила — просто положила ладонь. Иногда это было больше, чем слова.

Поворот случился из-за пустяка.

Анна нашла старую кассету.

В кладовке администрации разбирали коробки перед проверкой. Там лежали папки с договорами, сломанный чайник, елочные игрушки, видеокассеты с надписями «Юбилей», «Открытие летней площадки», «День рождения Вити». Анна, по ее словам, просто хотела выбросить мусор, но увидела наклейку: «Маша 11 лет».

Она принесла кассету Елене. Та сначала не смогла взять ее в руки. Потом попросила Павла найти видеомагнитофон. В пансионате такой оказался у старого завхоза Николая, который хранил в подсобке все, «что еще может пригодиться».

Изображение на экране прыгало, шипело, полосило. В комнате собрались Елена, Марина, следователь Мороз, Павел и Николай. Дмитрия не позвали.

На записи был летний день. Во дворе стоял стол с тортом, дети бегали вокруг дуба, взрослая Марина поправляла Маше волосы. Маша смеялась, но как-то сдержанно, будто боялась быть слишком громкой. На запястье у нее блестел тот самый браслет.

— Это за три дня до… — Марина не договорила.

Камера дернулась. В кадр попал Дмитрий — моложе, с густыми волосами, в белой рубашке. Он говорил с Машей у крыльца. Звука почти не было, только шипение и обрывки музыки. Маша смотрела на него снизу вверх, потом покачала головой. Дмитрий наклонился ближе, схватил ее за руку. Девочка дернулась.

— Остановите, — сказала следователь…