Соседи крутили пальцем у виска, когда я забрал самого слабого щенка алабая. Сюрприз, который ждал их спустя полгода
— крикнул кто-то из толпы.
«Это ж дохлятина, брось её!» Он никому не отвечал. Аккуратно положил пса в багажник на старое выцветшее одеяло.
Затем сел за руль и завёл мотор. Помпа привычно заскрежетала, и машина медленно поехала. Впереди было тридцать два километра пути до посёлка.
Вокруг расстилалась бескрайняя украинская степь. Ноябрьское небо нависало низко, отдавая серым холодом. Серик то и дело смотрел в зеркало заднего вида.
Пёс лежал в машине, совершенно не шевелясь. К родному двору они подъехали ближе к обеду. Первой их увидела тётя Рая, соседка, которая присматривала за Ержаном.
«Ой, Серик, это что за чудо? И зачем оно тебе?» Потом во двор пришёл Борис.
Это был бригадир, их сосед через два дома. Крепкий, краснолицый и всегда очень громкий мужчина. Он остановился у забора и осуждающе покачал головой.
«Нет, вы только поглядите на это. У самого ребёнок серьёзно болеет, жена в земле лежит, лишних денег нет. А он с рынка вместо нужных запчастей дохлую псину домой привёз».
«Совсем ума лишился мужик без жены». Борис сказал это нетихо, и те соседи, кто слышал, засмеялись. В их смехе не было зла, скорее какое-то странное облегчение.
Ведь когда чужой человек делает откровенную глупость, это лишний раз подтверждает, что ты сам живёшь правильно. Серик на эти слова промолчал. Он просто взял и отнёс пса в сарай.
Там он густо постелил свежее сено. Принёс чистую воду в глубокой алюминиевой миске. Пёс даже не пытался пить.
Серик обмакнул чистую тряпку в воду и аккуратно смочил ему пасть. Он делал это осторожно, стараясь не касаться разорванного уха. Потом сел рядом и просто сидел.
Он сидел долго, молча, в темноте прохладного сарая, где пахло дизельным топливом и старым деревом. Пёс тяжело дышал. Свист вырывался из его груди, но он всё ещё дышал.
К вечеру Серик покинул сарай и ушёл в дом. Накормил Ержана вареной картошкой с тушёнкой. Мальчик ел всё так же молча, как и всегда.
Маленький, слишком бледный, с заметной синевой под глазами. Ему было шесть лет, но выглядел он едва ли на четыре. Серик с болью смотрел на него и вспоминал, что два года назад этот мальчик смеялся так звонко, что было слышно через три дома.
Он бережно уложил сына спать и лёг сам. Ровно в два часа ночи пёс неожиданно начал выть. Это был вой невероятно низкий, протяжный, идущий из самого нутра.
Так воют от невыносимой боли, которую днём нельзя никому показать. Её можно только выпустить наружу глубокой ночью, когда точно никто не видит. Серик мгновенно встал.
Он накинул теплую куртку и сунул ноги в зимние ботинки. Пока он торопливо одевался, вой стал заметно тише. А затем и вовсе оборвался, уступив место абсолютной тишине.
Серик пошёл через сени и вдруг резко остановился. Он заглянул в комнату сына. Кровать была пуста, а теплое одеяло откинуто в сторону.
Сердце отца ухнуло куда-то вниз. Серик со всех ног бросился к сараю, толкнул тяжелую дверь и всё понял. Ержан тихо сидел на сене прямо рядом с собакой.
Мальчик был босой, одетый в одну тонкую пижаму. На дворе стоял холодный ноябрь, дыхание вырывалось паром, а он сидел босиком на ледяном полу. Его маленькие руки заботливо лежали на огромной голове израненного пса.
Пальцы, такие тонкие и бледные, медленно гладили грязную, свалявшуюся шерсть. Пёс лежал предельно тихо, закрыв глаза, и мерно дышал. Его дыхание стало ровным, спокойным и уже без пугающего присвиста.
Мальчик пришёл в сарай раньше своего отца. Он услышал этот вой первым и встал первым. И плач животного стих именно под его маленькими руками.
Ержан даже не обернулся на скрип двери. Он продолжал гладить собаку и еле заметно шевелил губами. Делал это беззвучно, как будто заново пробовал слова, забытые им за долгие два года.
Серик не слышал ни единого звука. Но он чётко видел, как губы его сына двигаются. Это произошло впервые за целых два года глухого молчания.
Серик устало прислонился к дверному косяку. Он не стал забирать мальчика обратно в дом. И не стал говорить ни слова упрека.
Он просто стоял и смотрел на своего сына и на умирающего пса. Они нашли друг друга в полной темноте, в три часа ночи, на самом краю холодной степи. И Серик подумал: может, он всё-таки не сошёл с ума, когда купил эту собаку?
Тамара Ивановна приехала уже на следующий день. Она была единственным опытным ветеринаром на три посёлка и две соседние фермы. Женщине исполнился 61 год, у неё было сухое обветренное лицо и сильные жилистые руки.
За 30 лет работы в степи она лечила коров, лошадей и овец. Принимала телят в минус 30 градусов мороза, зашивала кобыл после нападений диких хищников. Её тяжелого взгляда боялись даже самые свирепые быки.
Серик дозвонился ей ранним утром с поселковой почты. «Тамара Ивановна, мне бы очень нужно собаку посмотреть». «Какую ещё собаку?» — недовольно переспросила она.
«Алабая, только вчера на базаре купил». «Серик, я до самого четверга занята, у Каримовых корова телится двойней». «Тамара Ивановна, он точно может не дожить до четверга».
В трубке повисла тяжелая пауза. «Ладно, жди, буду к обеду». Она приехала на своём старом мотоцикле с коляской, в которой лежал потёртый брезентовый чемодан с нужными инструментами.
Первым делом она увидела Ержана на крыльце. Мальчик стоял и абсолютно молча смотрел на неё. «Здравствуй, Ержан», — поздоровалась женщина.
Мальчик ничего не ответил. Он лишь молча показал маленькой рукой на дверь сарая. Тамара Ивановна уверенно вошла внутрь.
Серик покорно шёл за ней, держа в руке керосиновую лампу. Тусклый жёлтый свет тревожно качнулся по деревянным стенам. Пёс лежал на сене, ровно на том же самом месте.
Только его массивная голова была чуть повёрнута к открытой двери. Тамара Ивановна опустилась перед ним на корточки. Она привычно провела рукой по мощной шее пса.
Действовала профессионально, быстро, умело нащупывая воспаленные лимфоузлы. Пёс нервно дёрнулся, но рычать не стал. «Давай лампу ближе!» — скомандовала ветеринар.
Она начала детальный осмотр…
