Соседка по даче постоянно перебрасывала мне через забор старые детские игрушки. Я хотела устроить скандал, но ночью мой пес растерзал одну из них

Светлана раньше заходила к маме почти каждый вечер. Они сидели на лавке под грушей, чистили фасоль, ругали цены на лекарства и смеялись над тем, что Бим умел открывать лапой дверь в сени. На углу сарая уже второй год висела маленькая садовая камера: мама уговорила меня поставить её после того, как у соседей начали пропадать инструменты, а запасной ключ от сарая держала у Светланы, потому что сама вечно забывала пароли и просила соседку «снимать карточку, если что-то подозрительное».

После маминых похорон соседка будто высохла: перестала здороваться, прятала глаза и закрывала калитку на крючок, даже когда выходила за водой. Иногда я ловила на себе её взгляд из-за занавески, но стоило мне повернуть голову, как окно сразу темнело.

Машинку я тогда подняла двумя пальцами, как грязную тряпку, и бросила в ящик у сарая. На следующий день в смородину прилетел плюшевый медведь без глаза. Через два дня — резиновый заяц с надкушенным ухом. Потом деревянные кубики, перевязанные старой ленточкой. Всё это пахло пылью, мышами и чужой чердачной сыростью.

— Она издевается, — сказала я Никите, когда мы с ним собирали игрушки в мешок из-под картошки. — Думает, если Паша ей поверил, она теперь может мусор кидать.

Никита пожал плечами, но я заметила, что он погладил медведя по голове, прежде чем бросить его в мешок. Сын за последние дни стал тише, ел без аппетита и всё время держал телефон экраном вниз. Позже я увидела в дачном чате сообщение от Павла: «Некоторые родственники пользуются слабостью пожилых людей. Соседям лучше знать, кто как ухаживал».

Я закрыла чат и пошла мыть посуду, хотя тарелки были чистыми. Вода била по пальцам, а внутри всё гудело от унижения. Мне казалось, что каждый стук за забором, каждый скрип калитки теперь означает шёпот обо мне: обманула мать, выгнала брата, прибрала участок. На работе я ошиблась в двух отчётах подряд и впервые за много лет расплакалась в туалете.

Вечерами я пыталась готовить ужин, но забывала посолить суп, резала хлеб криво, роняла ложки и вздрагивала от каждого уведомления. Никита делал вид, что ничего не замечает, только однажды положил мне на стол записку: «Мам, я тебе верю». Я спрятала её в карман халата и весь день проверяла, на месте ли она, как проверяют пульс.

Вечером я всё-таки набрала номер Ирины, юриста, с которой когда-то оформляла мамин договор дарения. Она выслушала меня без охов, попросила собрать медицинские документы, чеки, переписку и предупредила, что свидетельские показания соседки могут сильно испортить дело, если Павел подаст иск. После разговора я долго сидела на крыльце и смотрела на тёмный Светланин забор, обещая себе утром пойти туда и потребовать объяснений…

Утром я не дошла до её калитки. Из окна кухни увидела, как к Светлане зашёл Павел. Он был в той же куртке, что накануне, только держался мягче: наклонился к соседке, что-то говорил почти ласково, а она кивала, сцепив пальцы на животе. На её лице было не торжество, а страх, но тогда я не хотела этого замечать.

Я спряталась за занавеску, как девчонка, и стояла там, пока брат не вышел. Он остановился у нашего забора, посмотрел на грядки, на Бима, на закрытое окно и усмехнулся. Телефон в моей руке завибрировал. «Не устраивай цирк с соседями. Чем тише подпишешь, тем меньше будет грязи», — написал он.

К обеду небо затянуло, пошёл мелкий дождь, и дача стала похожа на старый корабль: всё скрипело, капало, пахло сырой доской. Я достала мамины папки из комода, перебирала рецепты, квитанции, старые снимки, но нужных медицинских справок не находила. В голове стучали Павловы слова: «плохо соображала». Мамина рука на последних фотографиях была тонкой, но взгляд — ясный, упрямый.

Я позвонила в поликлинику, где мама наблюдалась, и там вежливо объяснили, что документы по запросу родственника так просто не выдадут, нужны основания и, возможно, запрос суда. Я положила трубку и вдруг почувствовала такую усталость, будто меня уже месяц держали за плечи под водой. Никита после школы прислал сообщение: «Я задержусь у Артёма». Я поняла, что он просто не хочет возвращаться в дом, где взрослые шепчутся и боятся.

В тот вечер Светлана снова бросила что-то через забор. Я услышала мягкий удар и сразу выбежала на крыльцо. В мокрой траве лежала кукла в выцветшем ситцевом платье. Одна рука была пришита грубой ниткой, вместо глаза чернела пуговица. Я узнала её не сразу, а когда узнала, у меня свело живот: когда-то мама показывала эту куклу Никите и говорила, что я таскала её в детстве даже на огород.

Я схватила куклу, бросила на лавку и крикнула в сторону забора так, что сорвала голос: «Светлана Петровна, хватит! Вы слышите? Хватит!» За досками никто не ответил. Только Бим заскулил, упёрся лапами в землю и смотрел на куклу так настойчиво, будто она была живая…