Старик хотел поправить платье внучки в последний раз, но прикосновение открыло ему нечто неожиданное

— Что «Наташа»? — она повернулась к мужу. — Мы все знаем, с чего все началось. После той прогулки ей стало плохо. После него.

Иван Петрович почувствовал, как у него внутри что-то провалилось. Он хотел сказать: «Нет. Она сама просилась. Мы были всего час. Я дал ей чай, булочку, она смеялась». Но слова не собрались. Язык стал тяжелым, чужим.

Наталья отвернулась, словно он уже был пустым местом.

И тогда он, не слушая ее, шагнул к гробу.

— Папа, — тихо сказал Дмитрий.

Но Иван Петрович уже склонился. Его колени дрожали. Дыхание стало частым и коротким. Он протянул руку к съехавшему воротничку. Пальцы едва коснулись холодной кожи у шеи девочки — и он замер.

Не от холода.

Под высоким воротником, чуть ниже уха, там, где у Маши всегда была маленькая родинка в форме запятой, кожа была гладкая. Совсем гладкая.

И еще — ухо.

У Маши левое ушко было с крохотной неровностью на краю. Она родилась так. Иван Петрович помнил, как в роддоме Дмитрий смеялся сквозь слезы: «Будет наша особенная». А эта девочка лежала с ровным ухом, чужим, правильным, без единой зазубринки.

Он отдернул руку.

Лицо девочки было припудрено. Слишком сильно. Ресницы казались темнее, чем у Маши. Волосы под лентой уложены так, что почти закрывали виски.

Иван Петрович открыл рот.

Ни звука.

Он попытался вдохнуть, поднял палец, хотел сказать: «Это не она». Хотел закричать так, чтобы все стены дрогнули. Но из горла вырвался только сиплый, жалкий хрип.

— Видите? — Наталья с отвращением посмотрела на него. — Даже сейчас не может ничего сказать.

Он качнул головой, схватил Дмитрия за рукав, потянул к гробу. Показал на ухо, на шею, снова на ухо. Дмитрий нахмурился, но не понял.

— Папа, тебе плохо?