Старик занял место смотрящего в пресс-хате и отказался подчиняться

Князь кивнул с пониманием. Такой разговор вызывал у него уважение.

Волк вдруг метнулся к шконке. Сунул руку под доску, куда ещё ночью отлетела заточка, выхватил её и бросился на Сивого. Во взгляде было бешенство; ничего блатного в этом отчаянном броске уже не осталось.

— Сдохни!

Многие ждали нападения, но всё равно не успели приготовиться к тому, что увидели. Сивый не отшатнулся и не попытался уйти от заточки. Как и ночью, он шагнул прямо навстречу Волку, сокращая расстояние. Одна рука сомкнулась на запястье нападавшего, другая взяла локоть. Последовали два коротких, сухих движения. Раздался хруст; у Рубца от этого звука дёрнулась повреждённая кисть, а Молот невольно отвернулся. Пальцы Волка разжались, заточка упала на пол. Он завыл и рухнул на колени — теперь уже не по чужому приказу. Повреждённая рука повисла, словно перестала ему принадлежать, а боль не позволила удержаться на ногах.

Старик наклонился к нему. Говорил негромко, но услышала вся хата.

— Я сгоряча не убиваю, не шакал. Ты сам сейчас выбрал, что с тобой будет. И ломаешь себя уже сам.

Волк захлёбывался, пытался подняться. Его держали трое. Никто не бил, и от этого становилось страшнее: его оставалось отвести туда, где прежний статус ничего не значил.

— Как решишь? — спросил Князь у Сивого.

Старик надолго умолк, будто перед ним снова проходили далёкие девяностые: дороги, кровь, чужие могилы.

— Без масти оставить. Хату передать. Крысу от людей убрать. Тихо, без представления, чтобы кумам не устраивать зрелище.

Князь подтвердил решение кивком. Гадюка подал знак своим, и Волка потащили к выходу. Тот вырывался, кричал, то обещал, то угрожал, то плакал. На лице не осталось ничего, кроме открытой паники.

— Сивый! — заорал он уже у порога. — Кто ты такой? Откуда взялся? Ты же не человек, ты…

Старик не повернулся, продолжая смотреть на дым под потолком.

— Вы решили, настоящих ещё в девяностых похоронили. Вот и отвыкли бояться таких, как я.

Дверь захлопнулась.

В тишине слышалось, как кто-то в углу шмыгает носом, как Хриплый осторожно втягивает воздух, сдерживая кашель. Где-то мерно капала вода. Князь подошёл к месту смотрящего.

— Пресс-хата здесь закончилась. Отныне это обычная хата, и порядок в ней будет, — произнёс он, не глядя на своих. Потом спросил Сивого: — Останешься?

Тот снова сел на шконку.

— До вечера останусь.

— Почему именно до вечера? — сощурился Гадюка.

Сивый вынул сигарету и медленно размял её.

— Эти крысы по одной не ходят. Волк у них хвост. Голова услышит, что случилось, и сама объявится.

Он зажёг спичку, прикурил. Короткий огонёк осветил всё такое же спокойное лицо.

— Тогда и разберёмся всерьёз, — добавил он, выдыхая дым.

После ухода Волка в камере дышалось иначе, хотя свет остался прежним. Словно убрали давно залежавшуюся грязь, к запаху которой успели привыкнуть. Однако это ещё не давало права расслабиться: опасность никуда не исчезла.

Бугры кивками приняли слова Князя о новом порядке. Федя Записка спрятал маляву за пазуху и ушёл. Гадюка задержался возле двери, прислушиваясь к коридору. Он ждал: у таких, как Волк, всегда находился хозяин, и потерю своего человека тот должен был почувствовать.

Сивый не праздновал победы. Сидел на прежнем месте, курил и смотрел, как под потолком скапливается дым. По его распоряжению в хате прибрали: шныри оттёрли пол до серого блеска, поставили табурет, унесли кружку, холодной водой смыли следы рвоты. Только пережитые страх и позор уборкой было не удалить.

Рубец лежал молча. У стены сидел Хриплый, стараясь не кашлять. Жук впервые за всю ночь вовсе перестал поднимать голову, будто даже взглянуть вверх стало опасно. Князь с Гадюкой разговаривали тихо, почти не размыкая губ.

— К вечеру пожалуют, — сказал Гадюка.

— Кто? — спросил Князь, хотя ответ ему был известен.

Гадюка указал на дверь кивком.

— Кто Волка сюда поставил. Кум своих терять не любит. А этого ещё и на колено поставили.

Князь стиснул челюсти.

— Полезет кум — начальство такой кипиш поднимет… Гайки закрутят, весь отряд перетрясут, прессовать начнут. Людей переломают, и опять крысы повылезают.

— Кум вперёд не пойдёт, — отозвался Сивый, не глядя на собеседников. — Хватает ума чужими руками делать. Сперва свои явятся: вроде при масти, а внутри гниль. Начнут проверку, поднимут базар, обвинят. Не справятся — тогда красной палкой возьмутся.

— Точно знаешь? — Князь внимательно посмотрел на него…