Старик занял место смотрящего в пресс-хате и отказался подчиняться

Князь опустился на самый край табурета. Лицо его стало жёстким.

— Теперь нажмёт всерьёз.

Гадюка кивнул.

— Своих обещал прислать. В масте будут, но кумовские. Начнут тебя разбирать, поднимать давние базары, чужие счёты. Не покажешь, кто ты, они попробуют сделать тебя непонятным. А непонятного здесь раздерут, сколько бы силы в нём ни было.

Погасив сигарету, Сивый устало посмотрел на обоих.

— Покажу. Только болтать не стану. От разговоров здесь проку мало.

Он помолчал. Из-за стены донёсся крик: кто-то ругался из-за баланды. Скрипнула шконка, в коридоре снова хлопнула кормушка.

— К вечеру соберутся, — продолжил Сивый. — Но сходка будет уже не ваша и не Князя. Явятся люди, уверенные, что девяностые кончились навсегда. Им кое-что придётся напомнить.

В углу всхлипнул Жук.

— Дед… — прошептал он, не поднимая головы. — Ведь убьют тебя.

Сивый взглянул на него без злости.

— Я убиваю тех, кто боится. А своё уже прожил, терять мне больше нечего. Вот этим и опасен.

Князь некоторое время молчал, затем спросил негромко:

— Сивый, а зачем ты вообще здесь оказался? Тебе-то это для чего?

Старик чуть улыбнулся. В усталой улыбке было что-то от человека, которому слишком многое осталось в памяти.

— Иногда гниль не вытащишь, пока сам не залезешь туда, где смраднее всего.

После этого в хате никто не заговорил.

К вечеру ждать стало ещё тяжелее. За дверью то и дело раздавались торопливые шаги, по коридору пробегали люди, шёпот переходил от одной кормушки к другой. Кто-то принимал переданное и спешил дальше. Малява уже гуляла по всей зоне, и в каждом отряде знали, что произошло: пресс-хата перестала быть местом, где ломают заключённых, прежний смотрящий оказался кумовским хвостом, а на положенном месте теперь сидел Сивый. Имя старика передавали вместе с этой вестью: Сивый был той самой старой легендой, которую некоторые прежде считали байкой. Теперь он находился здесь, и вечером к нему должны были прийти те, кто хотел проверить услышанное.

Солнце уже опускалось куда-то за бетонные стены. В коридоре загорелся тусклый жёлтый свет, от которого всё вокруг выглядело болезненно. Тогда у двери вновь лязгнуло железо. Но приближались не конвойные: шаги звучали иначе — мягко, ровно, уверенно. Шёл не один человек. Судя по слитному движению за дверью, пришедших было много. В хате перестали шевелиться, прислушиваясь к тому, как они остановились у порога. Замок щёлкнул, и дверь открылась.

На пороге появились четверо в робах. Одежда на них сидела почти как форма: каждый держался прямо, смотрел спокойно, не выдавая лицом никаких чувств. Они расположились вокруг пятого — высокого, сухого мужчины с тонкими губами. Под его глазом темнела маленькая наколка, всего одна точка, похожая на оставленную метку. Он улыбался, однако улыбка оставалась отдельной от лица и ничего в нём не смягчала. Вошедшие молчали, не суетились и одним своим видом показывали, что пришли не случайно.

— Здравствуй, Сивый. Давненько о тебе не слыхали.

Князь поднялся. Гадюка напрягся, остальные замерли. Сам старик вставал неторопливо, будто спешить его никто не мог заставить.

— Ты кто? — спросил Князь.

У пришедшего улыбка стала шире.

— Ястреб. Меня прислали те, кто за порядком смотрит. За настоящим, не за вашим. — Теперь он обращался к Сивому: — Пройдёмся, дед. Есть тихое место, поговорим без слушателей.

Сивый кивнул, словно именно такого приглашения и ждал.

— Пойдём. С условием.

— С каким? — прищурился Ястреб.

— Без толпы и без железа. Мужики — выходите по одному. Крысы — так сразу и скажите.

Ястреб усмехнулся, но взгляд на миг стал острым.

— Девяностые из тебя так и не вышли?

Сивый уже шагнул к двери.

— И не выходили. Они во мне живут.

За порог он вышел, оставив хату в неподвижном ожидании. Там понимали: одним разговором дело не ограничится, сейчас выяснится, чего стоят и старик, и пришедшие за ним.

По холодному бетону Сивый ступал мягко, держа плечи ровно. На арестанта, которого ведут, он не походил: дорогу будто выбирал сам. Спокойный взгляд проходил мимо решёток, глазков, кормушек. Железо вокруг превращало тишину в грохот, перед которым мерк любой крик.

Впереди шёл Ястреб — скорее указывал путь, чем вёл пленника. Четверо расположились по бокам и сзади: близко, готовые в любую секунду схватить. Их проход видел весь корпус. К решёткам приникали лица. Кто-то присвистнул и сразу умолк…