Старик занял место смотрящего в пресс-хате и отказался подчиняться

— Провокация! — закричал он. — Это всё…

Договорить Сивый ему не дал. Повернулся к Князю.

— Князь, теперь пора.

Князь кивнул.

Из-за толпившихся в коридоре людей вышел человек с папкой. Аккуратная серая форма отличала его и от конвоя, и от масок. Рядом шли ещё двое. Конвойные немедленно выпрямились, освобождая дорогу: приезжих здесь узнали как людей не местных.

Это была служба безопасности, приезжавшая по делам о крупных хищениях. С её сотрудниками даже кумы разговаривали предупредительно.

Дроздов попробовал встретить их улыбкой. Получилась лишь кривая гримаса; лицо больше не слушалось его.

— Товарищи… — начал он.

Сивый повернулся к человеку с папкой.

— Вот тот, кто всем распоряжался. Исполнителей вы уже видели.

Приезжий посмотрел на кума без всякого выражения.

— Дроздов. Идёмте с нами.

Кум попытался возразить, но голос подвёл. Он ещё хотел сослаться на режим, на провокацию, на угрозы сотруднику. Только прежние слова уже ничего не решали. Выводить его пришли не арестанты. За ним явилась другая часть той же системы, для которой нужны были бумаги и наручники, а не дубинки.

Маски посторонились. Активные смотрели в пол; один сглотнул, и этот звук оказался слышен всем.

Дроздова увели в другой коридор. Никакой комиссии для Сивого не было. О случившемся узнала вся зона: и те, кто видел уход кума, и те, до кого только дошла весть. Его власть впервые оказалась непрочной.

За закрывшейся дверью никто не закричал от радости. Праздновать тоже не стали. Такие победы доставались редко, и здесь знали, что за них обычно приходится платить.

Гадюка выдохнул.

— Значит, ты заранее знал? — тихо спросил он. — Потому и пришёл сюда?

Сивый снова сел на шконку.

— Пришёл отличить волков от шакалья. И заставить шакальё перестать жрать своих.

Князь долго не отводил от него глаз.

— Кем же ты всё-таки был на самом деле?

Старик помолчал. Потом ответил без прежней недосказанности:

— Легенды оставим. Я Сивый. В девяностых меня дважды успели похоронить: на трассе и потом в карцере. Оба раза рано. А старые правила вы зря покойниками считали. Они молчали, пока вы людей прессовали.

Он посмотрел на Рубца, Хриплого, Жука — на тех, кто ещё вчера ржал.

— Запоминайте. Ни годы, ни наколки чести не дают. Она в том, что у тебя внутри выдерживает. С дубинкой любой силён. Ты попробуй слабого не тронь — вот тогда о силе поговорим. Тронешь, сам себя в грязь втопчешь. И кум не вытащит, и масть не поможет.

Жук впервые поднял глаза. Прежнего хамства в них не было. Остались стыд и страх — теперь уже перед тем, что он сам мог стать крысой.

В коридоре постепенно стихало. Арестанты расходились, переговариваясь вполголоса.

— Видел? Кума увели…

Кто-то крестился. Другие молчали и глубоко вдыхали, словно за долгие годы только сейчас смогли набрать воздуха.

Сивый вынул сигарету, закурил, затянулся. Говорил, ни к кому не поворачиваясь:

— С утра эта пресс-хата помалкивала. Теперь пускай заткнутся те, кто её в грязь превратил. Они ведь горластые, пока их боятся.

Он поднялся и оглядел камеру.

— По-человечески живите. Тогда и доказывать не понадобится, что вы не мусор.