Старик занял место смотрящего в пресс-хате и отказался подчиняться

За этим «оформим» стояли ШИЗО, этап, карцер, ребро, сломанное будто бы случайно. Так человека могли довести до того, что он переставал помнить себя прежнего.

Князь вышел вперёд.

— Кум, ты хоть видимость соблюдай. Какой это обыск? Ты мстить пришёл и уже не скрываешь.

Дроздов ответил с улыбкой:

— А ты, вор, помолчи. Здесь приказ исполняют. Здесь режим. И закон.

Сивый негромко усмехнулся. Как и вчера, это слово он повторил отдельно:

— Закон. Пока дубинкой его вбивать можно, он тебе нравится?

Кум резко развернулся к нему.

— Разговоры эти оставь! Достаточно ты уже натворил. Наркотики у вас нашли? Нашли. Холодняк нашли. На актив нападали, свидетелей хватает. Всё, дед, пошёл. В карцере поостынешь.

Он приблизился ещё на шаг. Теперь говорил почти шёпотом, обращаясь только к Сивому:

— Решил, что за тобой все пойдут? На масть надеешься? Я тебя одного запру. Там и ты пропадёшь, и масть твоя никому не понадобится.

Старик долго смотрел ему в лицо. Дроздову стало не по себе.

— Много уверенности, — наконец сказал Сивый.

— Ключи у меня, — прошипел кум. — Потому и уверен.

Сивый кивнул.

— Зато я помню. И люди у меня есть.

Дроздов отступил на полшага — резко, словно эти слова причинили ему боль. Он ещё не успел понять, что именно его задело.

Из коридора донёсся нарастающий гул. Люди не срывались на визг; многие голоса настойчиво повторяли одно:

— Эй, что там у вас? Старика не трогать!

Стоявшая у двери маска оглянулась. Кум на мгновение побледнел, затем снова растянул губы, уже с усилием.

— Слушателей сколько, — протянул он. — Ничего, сейчас угомоним. Старший, разогнать!

Старший подошёл к выходу, выглянул и остановился. За дверью были не два-три любопытных. Отозвался весь корпус: кормушки раскрылись, из камер выглядывали, кто как мог. Дальше, в проходе, тесно стояли арестанты из соседних хат. Ни дубинок, ни другого оружия — пустые руки. Зато в лицах уже не оставалось страха; его вытеснила злость.

— Кормушки закрыть! — крикнул конвойный.

Приказ остался без исполнения. Даже конвой понимал: дело уже вышло за пределы обычного нарушения режима. Ещё немного — и удержать корпус не сможет никакой кум.

Гадюка приблизился к Дроздову. Заговорил спокойно, почти учтиво:

— Кипиша добиваешься? Сейчас добьёшься. Только потом сверху приедут люди, которым твои активные не указ. Вот перед ними тебе улыбаться не захочется.

Кум поморщился.

— Угрожать вздумал?

— Предупреждаю, чем кончится.

Дроздов выдохнул и оглядел камеру. Применить силу ещё было можно, но за последствия спросили бы с него самого. Начальство не стало бы терпеть, чтобы из-за одного кума поднялся весь лагерь.

— Ладно! — объявил он громко. — Раз за него все так переживают, поступим официально. Сивого выводим на комиссию. При начальнике разберёмся. Пускай объяснит, кто он такой и с чего решил здесь хозяйничать.

За официальными словами оставалось прежнее намерение: забрать старика, отделить от остальных, а дальше прикрыть всё бумагами.

Сивый спокойно выступил вперёд.

— На комиссию? Согласен.

Удивление у Дроздова задержалось лишь на секунду.

— Тем лучше. Заводи руки за спину. Поведём.

Старик показал ладони.

— Дойду сам. Руками не трогайте.

— Так не полагается, — зло усмехнулся кум.

Никто не ожидал, что Сивый ответит именно так. Он не ударил и не попытался вырваться. Только повысил голос, чтобы его услышал весь коридор:

— Дроздов! Куда делись ноябрьские деньги из коптёрки?

Корпус разом затих. Кум застыл, лишившись улыбки; на мгновение лицо ничего не выражало, затем глаза сузились.

— Ты… о чём ты вообще? — выдавил он.

Сивый шагнул к нему. Спокойствие в голосе осталось, но теперь в нём не было ни капли тепла.

— О коптёрке. О пайках, которые списывали. О левых сигаретах. Лекарства предназначались больничке, а доставались активу. И о пресс-хатах, которыми ты через Волка заправлял. Надеялся, никто не замечает? Я замечал.

Дроздов резко махнул маскам.

— Рот ему закройте!

Те не сразу послушались. Вместо ожидаемой драки начался разговор, опаснее которого для них мало что могло быть: сказанное здесь могло дойти до их собственного начальства.

— Слыхали? Кум ворует! — громко донеслось снаружи.

Обвинение подхватили. По коридору снова пошёл гул, настойчивый, без истерики. Теперь бледность уже не сходила с лица Дроздова…