Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное

«Значит, — проговорила она, — значит, моя доля вернется?» «Вернется, — подтвердила Бондаренко. — При таких доказательствах ваша половина дома будет возвращена вам по праву. Доля Марины останется за ней, а вопрос о возмещении причиненного вам ущерба будет решаться отдельно. Но это уже детали. Главное, вы возвращаетесь домой законной хозяйкой, не воровкой в ночи, как вы боялись, а по решению суда при всем честном народе». Знахарка, сидевшая все это время молча в углу, вдруг встала, подошла к Олесе и обняла ее, крепко, по-матерински. «Ну вот, — сказала она глухо, — ну вот, Олесенька, мать твоя Оксана оттуда поди глядит да радуется. Не дала дочь в обиду. Через меня, старую, а не дала». Весть о том, что дарственная поддельная, а Олеся настоящая, живая дочь покойной Оксаны, разлетелась по деревне быстрее любой метели, и деревня, что еще недавно шепталась про самозванку, качнулась в другую сторону, как качается толпа, когда вдруг понимает, что чуть было не осудила невинного.

Первой прибежала виниться Любка почтальонша, та самая, что разнесла по избам все Маринины наветы. «Олесенька, ты уж прости меня, дуру! — тараторила она, комкая платок. — Я ж не со зла, я ж по глупости языком трепала. Мне Марина так складно все сказывала, я и поверила. А кто ж знал-то, что она этакая удумала, сестру родную?» «Бог простит, тетя Люба, — сказала Олеся ровно, не поднимая на нее глаз от работы. — А я не сужу. Только вот что запомни на будущее. Чужое слово, прежде чем дальше нести, примерь на себя. Тебе б понравилось, кабы про тебя такое разносили, а оно неправдой окажется».

Любка закивала, попятилась и ушла присмиревшая. А знахарка, слышавшая все, усмехнулась про себя. Вот и материнский характер прорезался, тихий да твердый.

Потянулись и другие, кто с оправданием, кто с сочувствием, кто просто поглядеть на воскресшую. Мужики, что зимой готовы были поверить Игорю, теперь отводили глаза. Бабы, что жалели Марину, приютившую сироту, теперь костерили ее на все корки.

Деревня, она такая, медленно раскачивается, зато уж как повернется лицом, так всем миром. И знахарка видела, как Олеся, еще недавно прятавшаяся ото всех, понемногу распрямляется под этими взглядами. Уже не затравленная беглянка, а хозяйка, которой возвращают ее место среди людей.

А Марина, почуяв, что земля под ней горит, сделала последнюю глупость. Приехала в деревню, собрала у правления кучку тех, кто еще сомневался, и принялась кричать, что все это подлог, что экспертиза куплена, что старуха-знахарка околдовала полдеревни, а беглянка — авантюристка. Кричала громко, отчаянно, как кричит тонущий.

И тут из толпы вышел дед Мирон. «Помолчи-ка, Марина», — сказал он негромко, но так, что все стихли. «Я Оксану, мать вашу, шестьдесят лет знал, и отца вашего, пасечника, и тебя вот с этой ладошки помню, и Леську. Так вот скажу при всех, Леська — вылитая Оксана лицом и норовом, а ты — ты в кого пошла не ведаю, только не в мать и не в отца. Они у вас люди были, а ты дом родной продала, сестру в неволю сплавила, дите у ней отняла, да еще покойницей ее объявила. Тьфу! И перед людьми стоишь, глаза не прячешь. Иди-ка ты, милая, отсюда, тут тебе больше не верят, тут все все поняли». И толпа, что еще минуту назад колебалась, вдруг разом отшатнулась от Марины, молча, но так, что яснее слов. Она постояла, обвела всех бешеным взглядом, не нашла ни одного сочувственного лица и, задохнувшись от бессильной злобы, пошла к машине.

Больше в деревне ее при народе не видели. Развязка пришла быстро, как всегда приходит, когда лед наконец трогается, и река берет свое. Уголовное дело закрутилось всерьез…