Старушка в автобусе дала Наталье странный совет о подаренной цепочке, и вскоре он неожиданно пригодился
Любовь Петровну она нашла через тётю Нину. Та дала номер телефона, и Оксана позвонила, коротко и сбивчиво попросив о встрече. Любовь Петровна согласилась сразу, без вопросов, только спросила: «Ты в порядке, Оксаночка?» И голос у неё дрогнул.
Оксана приехала к ней в субботу утром, с букетом хризантем — белых, крупных, тех, что продавали на рынке возле дома. Любовь Петровна жила на пятом этаже старой кирпичной пятиэтажки, в однокомнатной квартире, заставленной книжными полками и горшками с фиалками. На стенах висели фотографии в рамках, чёрно-белые, пожелтевшие, и среди них Оксана сразу узнала одну: молодая бабушка, Надежда Ивановна, в светлом платье, смеётся, а рядом с ней тоже молодая, тоже смеющаяся Любовь.
Заводской двор, лето, на заднем плане труба котельной и чьё-то бельё на верёвке. На крошечной кухне с окном во двор пахло корицей и чем-то яблочным. На столе стоял чайник в вязаном чехле, две чашки с голубой каёмкой и тарелка с шарлоткой, нарезанной аккуратными ромбами.
«Садись, — сказала Любовь Петровна, убирая хризантемы в банку с водой. — Ешь. Это по Надеждиному рецепту, между прочим».
Она всегда корицы клала больше, чем написано, и была права. Оксана села. Взяла кусок шарлотки, откусила и узнала вкус.
Точно такой же был у бабушки. Та же шарлотка, те же яблоки, та же корица, которой больше, чем написано. Горло перехватило.
Любовь Петровна села напротив, обхватила чашку ладонями и стала рассказывать. Не торопясь, не громко. Как они с Надеждой познакомились на заводе, обеим было по девятнадцать.
Как вместе ходили в кино по вторникам, а потом в кафе «Мороженое». Как Любовь ушла в ювелирную мастерскую, а Надежда — в бухгалтерию, но каждую субботу они созванивались, и так сорок лет, без перерыва.
— Она мне про тебя всё рассказывала, — говорила Любовь, глядя в чашку. — Как ты в школе училась, как в институт поступила, как первый раз влюбилась в девятом классе и плакала на её кухне. Она тобой гордилась. А когда ты замуж вышла, радовалась, конечно.
— Но переживала. Говорила: «Муж у Оксанки неплохой вроде, но ненадёжный. Без стержня. И на дачу мою поглядывает как-то нехорошо». Я тогда ей сказала: «Не выдумывай, Надя, молодые разберутся». Она покачала головой и ответила.
Любовь замолчала, поставила чашку на стол.
— Она сказала: «Любочка, если со мной что-то случится и с Оксанкой будет неладно, не пройди мимо. Я тебя прошу. Больше мне просить некого».
В кухне было тихо. За окном голуби ходили по карнизу, постукивая коготками.
«Я обещала, — сказала Любовь Петровна просто. — И когда увидела тот заказ в мастерской, эту капсулу в замке, эти лечебные травы, а потом услышала имя заказчика — Тарас — и что у них дом в посёлке на продажу, у меня внутри всё оборвалось. Сорок лет в ювелирном деле, Оксаночка».
«Я видела всякое. Но капсулу в замке цепочки — никогда. Нормальные люди так не делают. А тут ещё посёлок, Тарас — всё совпало. Я сразу вспомнила Надежду, как она переживала за тебя, как говорила, что муж ненадёжный, что на дачу поглядывает. И не смогла пройти мимо».
Оксана сидела, сцепив пальцы на коленях. Шарлотка остывала на тарелке. За стенкой у соседей негромко работало радио — что-то мелодичное, старое, из тех песен, что бабушка слушала на даче, открыв окна настежь.
«Вы три вечера ездили в автобусе, — сказала Оксана. — С больными коленями. В октябре».
Любовь Петровна махнула рукой. «Подумаешь, колени. Они у меня 20 лет болят, привыкла. А автобус, ну что автобус? Тёплый, с сиденьем. Бывало и хуже». Она улыбнулась, и в этой улыбке Оксана вдруг увидела бабушку.
Не лицо, не черты, а что-то другое. Ту самую спокойную, негромкую силу, которая не кричит о себе, не требует признания, а просто делает то, что нужно, потому что так правильно. Оксана обняла её.
Крепко, неловко, уткнувшись лицом в плечо, пахнущее лавандой и мятой. Тот самый запах из автобуса. И заплакала. Впервые за все эти недели, за стакан с мутной водой, за четыре дня ожидания, за коридоры лаборатории, за кабинет следователя, за чёрные мешки с вещами Тараса, за договор дарения в ящике стола, за бабушку, которую она не успела навестить в последний месяц, за яблоню во дворе дачи, за всё, что могло быть отнято, и не было, потому что одна пожилая женщина сдержала обещание.
Любовь Петровна молча гладила её по голове. Ничего не говорила. Просто держала…
