Старушка в больнице знала больше, чем казалось всем вокруг
— Боялся, — ответил Левченко. — Боялся, что ты отвернёшься. И ты имел бы на это полное право.
Богдан отвернулся к окну. Плечи его едва заметно вздрогнули. Левченко не отпустил его руку.
— Прости, что я опоздал на всю твою жизнь. Меня не было рядом, когда ты рос. Я ни разу не пришёл. Не забрал тебя, когда другие обещали и отступали. Это уже нельзя исправить. Но кое-что я ещё могу сделать.
Он наклонился ближе, стараясь, чтобы голос не сорвался.
— Ты будешь жить. Слышишь? Долго. За себя. И за меня тоже.
— Папа… — слово вышло почти беззвучным, непривычным, как будто слишком большим для одного вдоха. — Когда я очнусь, ты придёшь?
Левченко долго смотрел на сына. Потом поднялся и поцеловал его в лоб.
— Я буду с тобой, — сказал он. — Всё время.
У двери он обернулся. Богдан смотрел ему вслед, и на лице его одновременно жили страх, обида, надежда и то осторожное доверие, которое только начинало пробиваться сквозь боль.
— Отдыхай, сынок, — сказал Левченко. — Скоро за тобой придут. Всё будет хорошо.
В коридоре его ждал товарищ-трансплантолог. Лицо у того было серым, будто за ночь он постарел на несколько лет.
Левченко протянул ему папку.
— Здесь всё.
— Матвей, ещё можно остановиться.
Он снял халат и аккуратно повесил его на спинку стула. Потом снял с пальца кольцо — то самое, которое носил долгие годы не столько как память о браке, сколько как знак вины, которую не удавалось стереть. Кольцо легло в карман халата.
— Позаботься о нём, — попросил Левченко. — Он хороший. Упрямый. Машины любит, но проследи, чтобы первое время не геройствовал. Он обязательно будет рваться. И не говори ему сразу. Пусть немного окрепнет.
— Матвей…
— Не надо.
Он сам лёг на каталку. Медленно подвернул рукав до локтя. Раз, потом ещё раз. Точно так же, как когда-то в смотровой, рядом со старой женщиной, к которой никто не хотел прикасаться.
— Странно, — тихо сказал он, глядя в белый потолок. — Та женщина перед смертью велела мне заглянуть к тому, кто усыпляет. Я думал, она говорила о Руденко. А теперь кажется, может, и об этом дне тоже.
— О чём ты?
