Старушка в больнице знала больше, чем казалось всем вокруг

— Нет. Не понимаешь. Ты не имеешь права требовать от меня такого.

— Я не требую. Я прошу. Он мой сын. Документы готовы, совместимость подтверждена. Другого шанса у него не будет.

— А ты сам?

Левченко закрыл глаза. В кабинете было тихо, и эта тишина не помогала.

— Я уже выбирал себя, — сказал он. — Двадцать лет назад. Сейчас хочу выбрать иначе.

Молчание длилось долго.

— Когда? — спросил товарищ наконец.

— Чем быстрее, тем лучше. Пока он ещё выдержит.

Перед операцией Левченко пришёл к Богдану. Было раннее утро, тот глухой час, когда больничные коридоры освещают только дежурные лампы и кажется, что даже стены стараются не шуметь.

Богдан не спал. Он лежал, глядя в потолок, и повернул голову на звук шагов.

— Матвей Остапович? Почему вы так рано?

Левченко придвинул табурет почти вплотную к кровати. Сел не как врач на обходе, а как человек, которому нужно успеть сказать самое важное. Обеими ладонями взял руку Богдана.

— Послушай меня. Пожалуйста, не перебивай.

— Что случилось? — Богдан попытался приподняться. — Сердце нашли?

— Нашли, — сказал Левченко. — Подходящее. Совместимое. Сегодня тебя прооперируют. Приехал очень хороший специалист, он будет вести операцию.

Богдан несколько секунд смотрел на него так, будто боялся, что любое движение разрушит услышанное. Потом лицо его дрогнуло, пальцы крепче сжали руку врача.

— Правда? Это правда? Я уже думал… — Он не договорил, сглотнул. — А донор? Кто-то умер?

Левченко смотрел на его худое лицо, на тени под глазами, на упрямую линию подбородка, в которой видел женщину из своего прошлого. Настенные часы отсчитывали секунды слишком громко.

— Богдан, — произнёс он. — Я должен сказать то, что должен был сказать раньше.

— Вы меня пугаете.

— Я твой отец.

В палате стало так тихо, будто даже аппарат рядом приглушил собственный звук.

— Что? — едва слышно спросил Богдан.

— Я твой отец, — повторил Левченко. — Я знал твою мать. Знаю её прежнюю фамилию, место твоего рождения, дату. Двадцать лет назад она сказала мне, что ждёт ребёнка. А я испугался и ушёл. Был молодым, бедным, трусливым. Мне казалось, что ответственность разрушит мою жизнь. На самом деле страшнее всего оказался я сам — в тот день.

Богдан смотрел на него широко раскрытыми глазами. Слёзы стояли в них неподвижно, не падая.

— Поэтому вы приходили ко мне каждый вечер?

— Поэтому.

— Почему вы не сказали сразу?