Сын каждый раз боялся поездки к бабушке, но Надя слишком поздно поняла, что это были не капризы.
Муж появился в дверях, щурясь от света. Посмотрел на Артема, на Надю, на лужу на полу. На его лице на секунду мелькнул страх — настоящий, не спрятанный за спокойствием.
— Что с ним?
— Звони в скорую! Сейчас!
Виктор набрал номер. Говорил ровно: диктовал адрес, возраст ребенка, симптомы.
Надя сидела на полу, держала Артема на руках и качала, как младенца, хотя ему было пять. Он дрожал мелко и часто, тихо стонал сквозь сжатые зубы.
Скорая приехала через четырнадцать минут. Фельдшер, мужчина лет сорока с тяжелой сумкой, присел рядом с Артемом, пощупал пульс, посветил фонариком в глаза, измерил давление.
— Тахикардия, обезвоживание, возможное отравление. Едем в больницу.
— Какое отравление? — Виктор стоял в дверях, бледный.
— Узнаем в приемном отделении. Мамочка, одевайте ребенка, берите документы. Быстро.
Надя одела Артема, схватила сумку, документы, медицинскую страховку. Руки двигались сами, на автомате, без мыслей.
Мысли пришли потом, в машине скорой, где она сидела на откидной скамейке, держала сына за руку и смотрела, как фельдшер ставит ему капельницу.
Мысли пришли четкие, резкие, как осколки.
Сироп.
Каждое воскресенье.
Темный флакон без этикетки.
Для аппетита.
Галина Петровна, наклонившаяся над внуком с ложкой.
Артем, отворачивающий голову.
«Бабуля, я не хочу».
И его голос, тихий, усталый:
«Я говорил. Она не слушает».
Скорая неслась по ночным улицам, мигая синим. Фельдшер что-то записывал в карту. Артем лежал с закрытыми глазами — маленький, бледный, с трубкой капельницы на тонкой руке.
И Надя, глядя на него, поняла одно: что бы ни случилось дальше, обратно к бабушке, на воскресный обед, он больше не поедет.
В приемном отделении пахло хлоркой и чем-то кислым: то ли лекарствами, то ли чужой бедой. Свет ламп был белым, резким, бьющим по глазам после темной улицы.
Надя шла за каталкой, на которой лежал Артем, и считала двери: одна, две, три, поворот, еще одна. Коридор тянулся бесконечно, линолеум скрипел под ногами, на стенах висели стенды с правилами поведения для посетителей, которые никто никогда не читает.
Артема перевезли в смотровую. Медсестра, крупная женщина с короткой стрижкой и уставшими глазами, подключила монитор, надела ему на палец датчик. Цифры замелькали на экране: пульс, давление, сатурация.
Надя не понимала большинство из них, но видела, что медсестра нахмурилась и вышла, ничего не сказав.
Через несколько минут пришла дежурный врач. Молодая, лет тридцати, может, чуть больше. Темные волосы собраны в низкий пучок, под халатом свитер крупной вязки, на шее фонендоскоп, в руке планшет с историей болезни.
Она двигалась быстро, но без суеты, как человек, привыкший к тому, что ночью привозят детей и нужно думать быстрее, чем чувствовать.
— Мама? — обратилась она к Наде, не отрывая глаз от монитора.
— Да. Надежда….
