Сын каждый раз боялся поездки к бабушке, но Надя слишком поздно поняла, что это были не капризы.
— Послушай, Надежда, — свекровь перешла на полное имя, что делала только в моменты крайнего недовольства. — Я тридцать два года…
— Я знаю, сколько лет вы проработали. Я хочу знать, что вы даете моему ребенку.
Виктор положил вилку. Встал.
— Надя, хватит. Мама, дай мне флакон. Я посмотрю, и закроем тему.
Галина Петровна поджала губы. Ушла на кухню, вернулась через минуту с темным флаконом в руке. Протянула Виктору с видом человека, у которого проверяют документы на границе и которому это оскорбительно.
Виктор открыл крышку, понюхал, нахмурился. Повертел флакон: ни этикетки, ни наклейки, ни надписи от руки.
— Мам, тут ничего не написано. Что внутри?
— Экстракт полыни, корень аира, мед. Все натуральное.
— А горечь такая от чего?
— От полыни, разумеется. Это горечь, она стимулирует аппетит. Элементарная фармакология, Витенька.
Надя молчала. Смотрела на флакон, на лицо свекрови, на мужа, который вертел бутылочку в руках и явно не знал, что с ней делать.
Он не был врачом. Он не был фармацевтом. Он был инженером, который верил своей матери, потому что верить было проще, чем сомневаться.
— Ладно, — сказал Виктор и поставил флакон на стол. — Мам, может, пока не будем давать? Пока ему не станет лучше.
— Ему и станет лучше, если давать регулярно. В этом весь смысл.
Голос Галины Петровны зазвенел.
— Вы приезжаете раз в неделю, один раз, а потом удивляетесь, что эффекта нет. Если бы Надежда давала ему дома каждый день, как я говорила…
— Я не буду давать ребенку неизвестную жидкость каждый день, — сказала Надя.
— Неизвестную? — Галина Петровна побагровела. — Неизвестную? Я провизор первой категории, я знаю каждый препарат в официальных справочниках наизусть, а ты мне говоришь — неизвестную.
— Галина Петровна, я вас не обвиняю. Я прошу: пока не давайте ему ничего. Давайте посмотрим, как он будет себя чувствовать без сиропа.
— А я прошу: не учи меня. Я вырастила здорового сына. Он ни разу не болел серьезно, ни разу. Потому что я знала, что делаю. А ты?
Она осеклась, но Надя поняла окончание.
А ты — нет.
Виктор стоял между ними, как столб на перекрестке. Молчал. Не защищал ни мать, ни жену. Просто стоял с выражением человека, который хочет, чтобы все это поскорее закончилось.
Домой шли в тишине. Артем сидел у Нади на руках — тяжелый, теплый, обмякший. Уткнулся лицом в ее плечо. Молчал.
Вечером повторилось все как обычно.
К семи Артем лежал на диване, подтянув колени. Попросил воды, выпил, лег снова. Температуры не было, но лицо побледнело, под глазами залегли тени. Надя сидела рядом, гладила его по спине, слушала, как он дышит неровно, с паузами, будто тело пытается справиться с чем-то, чего быть не должно.
В десять она уложила его в кровать. Артем заснул сразу, тяжелым, нехорошим сном.
Надя вышла в коридор, прислонилась к стене. Руки дрожали.
В начале второго ночи ее разбудил звук. Не крик — хрип.
Она рванулась с кровати, как была, босиком, и влетела в детскую.
Артем лежал на боку. Его рвало густо, желчью, тело дергалось мелкими судорогами. Глаза были полуоткрыты — мутные, неузнающие.
— Артем! Артем, сынок!
Она схватила его, перевернула на бок, чтобы не захлебнулся. Ладонью вытерла рот. Кожа была холодной и влажной. Пульс колотился под пальцами — частый, неровный, как у загнанной птицы.
— Виктор! Виктор, вызывай скорую!…
