Сын-следователь попросил меня срочно запереться и молчать, а потом в доме произошло нечто тревожное

Казенный конверт. Неровный почерк.

«Папа, знаю, что ты, скорее всего, не ответишь. Но я должна написать. Мне жаль. Я была жадной и жестокой. Колония дает время подумать, его тут много. Я не прошу прощения. Но помню твои слова про сломанные вещи, которые можно починить. Я пытаюсь. Может, мне понадобятся все восемнадцать лет. Я всегда тебя любила. Я просто забыла, как это доказать».

Леонид прочитал письмо трижды.

Не ответил.

Но убрал его в ящик, где лежали детские фотографии Алины: девочка на высоком табурете, с серьезным лицом ассистента-хирурга, протягивает отцу отвертку.

В воскресенье Егор привез Варю.

Внучка забралась на стул рядом с верстаком, подперла подбородок кулаками и стала смотреть, как дед разбирает поврежденный каминный механизм.

Она долго молчала, потом спросила:

— Дедушка, а зачем ты вообще возишься с этими старыми часами? Они же совсем сломанные.

Леонид отложил инструмент.

— Понимаешь, Варя, даже самые безнадежно сломанные вещи могут снова стать прекрасными. Нужно только набраться терпения и приложить руки. Если тебе действительно не все равно, что с ними будет.

Варя кивнула серьезно, как кивают дети, принявшие важное решение.

— Это как с людьми, да?

— Именно так, Варюша. Совсем как с людьми.

Егор забрал детей к вечеру.

Леонид остался в мастерской.

Закатное солнце ложилось на верстак, на инструменты, на корпус часов, которые он собирал для пожилой женщины из другого города, бесплатно. Это были двадцать третьи часы за год.

Из гостиной доносилось мерное тиканье напольных часов Нины.

Он посмотрел на свое запястье, на часы, которые жена надела ему в хосписе невесомой, но крепкой рукой, и прошептал:

— Мы все-таки справились, Нина. Мы наконец-то дома.

Ему было шестьдесят восемь.

Время шло.

Он тоже.