Сын не приехал на похороны матери, сославшись на занятость, а через год вернулся за квартирой. Тогда ему показали одно фото.

Я не ждал от него лечения или невозможного решения. Достаточно было приехать, посидеть рядом с матерью и увидеть, как изменился наш дом. Но Максим каждый раз предлагал будущую дату вместо присутствия сейчас, а мы с Оксаной соглашались, потому что ещё не знали, сколько таких дат у неё осталось.

В конце марта Ира оставила работу. В апреле я сообщил об этом сыну, не прося помощи и не выставляя условий. Максим одобрил решение сестры по-своему: «Ей проще. Какая у Ирки карьера? Она обычный бухгалтер, ей терять нечего».

Я держал кружку с чаем и поставил её на стол слишком резко. Чай выплеснулся на клеёнку, и я вытирал его рукавом, продолжая разговор. Потом спросил о деньгах: сиделка стоила тридцать пять тысяч в месяц. Максим напомнил, что его ипотечный платёж составляет сто двенадцать тысяч. Первый взнос по этой ипотеке когда-то оплатил я.

Ни в 2023-м, ни в 2024 году сын не прислал на уход за матерью ничего. Я говорил себе, что понимаю: у него семья, жильё, обязательства. Это объяснение звучало всё слабее, но другого я тогда не искал.

Тридцать пять тысяч на сиделку и сто двенадцать тысяч ипотечного платежа стали в том разговоре двумя величинами, между которыми Максим уже сделал выбор. Я не упрекнул его и не напомнил о прежней помощи. Положив трубку, продолжил вытирать чай с клеёнки, будто именно в этом состояла главная неприятность дня.

К ноябрю у Оксаны совсем отказали руки, а речь начала исчезать. Каждую длинную фразу она выговаривала почти минуту, растягивая гласные и набирая воздух. Однажды вечером жена подозвала меня и с огромным усилием произнесла: «Коля, позови Люду. Я хочу написать на Иру».

В субботу приехала Людмила Андреевна. Она закрепила телефон на маленьком штативе и предупредила, что из-за состояния Оксаны оформление завещания будет записано. На вопрос о согласии жена дважды моргнула — так она уже отвечала «да»…