Тигр застрял в болоте и ПЛАКАЛ!. То, что сделал лесник — НЕВЕРОЯТНО!…

К болоту он вышел с другой стороны, пробравшись через низкий березняк, где каждый ствол был мокрым и холодным. Начинало темнеть. Небо опустилось так низко, будто свинцовые тучи цеплялись за верхушки деревьев. В воздухе закружил редкий мокрый снег, тающий на лице и тут же превращающийся в ледяную влагу.

Тигр был жив.

Остап сначала не поверил. Зверь уже не скулил, не рычал, не пытался бороться. Голова его лежала на краю трясины, как тяжёлый мокрый камень, бок едва поднимался. Дрожь проходила по огромному телу мелкими волнами. Он был похож на костёр, от которого остался один красный уголёк под мокрой золой.

У Остапа сдавило горло. Он опоздал. Даже с лебёдкой вытащить такого зверя было бы почти невозможно, а без неё — тем более. Тело тигра стало мёртвым грузом, болото держало его крепко, а холод уже забирал жизнь изнутри.

Старик присел за толстой лиственницей, не зная, что делать. В груди стояла тяжёлая пустота. Он столько бежал, столько рисковал, столько пытался обратить сам лес против преследователей и шатуна, а теперь мог только смотреть.

И тут с противоположного края поляны донёсся низкий, болезненный рык.

Остап медленно выглянул из-за ствола. К болоту, покачиваясь и хромая, шёл шатун. Его бок темнел от крови, шерсть сбилась ледяными комьями, голова была опущена. Раненый медведь стал ещё страшнее: в нём уже не оставалось осторожности, только голод, боль и слепая ярость. Он вернулся к той добыче, запах которой привёл его сюда с самого начала.

Медведь остановился у края топи, шагах в десяти от тигра, и втянул воздух. Тигр, почувствовав смертельную близость, нашёл в себе силы приподнять голову. Уши прижались к черепу, из пасти вышло слабое, почти беззвучное шипение. Даже умирая, он не сдавался без знака сопротивления.

Остап сжал приклад. Двустволка была заряжена дробью. С такого расстояния выстрел в медведя не спас бы ни его, ни тигра. Он только разъярил бы шатуна и привёл его прямо к лиственнице. Вмешаться — значит погибнуть. Не вмешаться — значит увидеть, как на его глазах завершится то, что болото не успело закончить.

За спиной сухо хрустнула ветка.

Остап не шелохнулся. Он даже дышать перестал. Этот звук не был случайным. Он был слишком близким, слишком осторожным. Позади, в подлеске, стоял Коршун.

Старик не видел его, но чувствовал взгляд между лопатками. Тяжёлый, холодный, терпеливый взгляд человека, который уже выбрал точку выстрела. Затем в вечерней тишине, среди рычания медведя и мокрого шороха снега, раздался металлический щелчок. Карабин сняли с предохранителя…