У главаря банды годами ничего ТАМ не получалось, пока не появилась бедная медсестра

Последняя зимняя буря пришла с озера в ночь, когда Марина дежурила у Семёна Левченко в пригороде. К сумеркам ветер резко переменился, снег понесло почти горизонтально, а поздним вечером по радио сообщили, что прибрежную дорогу и несколько трасс перекрыли. Богдан выехал за Мариной, но выбраться обратно уже не смог. Он остался в доме Левченко и пил кофе на кухне вместе с экономкой.

Из гостиной раздался голос Марины. Она позвала Богдана так, как прежде не звала ни разу. Он сразу поставил чашку и бросился туда.

Семён лежал на полу. Он попытался без помощи дойти до кресла, упал возле стола, и к тому времени, когда Марина оказалась рядом, его грудь уже не двигалась. Она оттащила старика от мебели, уложила ровно на спину, освободила дыхательные пути и начала непрямой массаж сердца. Экономка вызвала скорую помощь.

— Обещают приехать через полчаса, — сообщила она, опустив телефон.

В такую бурю это означало, что помощь придёт слишком поздно. Это понимали все трое.

— Считай вслух, — приказала Марина Богдану.

Он опустился на колени с другой стороны и сразу задал ритм. Считал спокойно, без пауз и спешки. В комнате не осталось ничего, кроме его голоса, коротких движений Марины и слабого скрипа пола под коленями. Когда Богдан замечал, что она выбивается из сил, то считал громче, помогая ей не сбиться. Марина давила на грудную клетку выпрямленными руками, меняла положение ладоней, переносила на них весь вес. Пот стекал по вискам и заливал глаза, а за стенами дома тяжело ревел ветер.

Через некоторое время Марина велела Богдану сменить её. Он без возражений занял её место. Она накрыла его кисти своими, поправила точку и угол нажатия, затем убрала руки и проверила состояние Семёна. Пульса не было. Богдан продолжил. Через несколько циклов Марина снова сменила его.

Дважды она останавливалась на несколько секунд, склоняясь к лицу старика и прислушиваясь. Оба раза тут же приказывала продолжать. В соседней комнате отмеряли секунды настенные часы, но никто не поднимал на них глаз. Счёт Богдана снова начинался с единицы, и каждый новый цикл казался повторением предыдущего, однако Марина не позволяла себе думать о времени или результате. Пока существовала хотя бы возможность вернуть Семёна, она должна была продолжать.

Прошло больше двадцати минут. Внезапно Семён глухо кашлянул. Его грудь судорожно поднялась, и в комнату вошёл первый слабый вдох. Марина придержала его голову и снова проверила пульс. Скорая помощь добралась до дома ещё через одиннадцать минут.

После остановки сердца Семён прожил одиннадцать полных дней. Сознание возвращалось к нему редко и ненадолго. В ясные минуты он не помнил ни падения возле стола, ни рук Марины и Богдана, которые так долго удерживали его на границе жизни. Ему ничего не рассказывали.

Все эти дни Богдан приезжал в пригород после обеда. Он устраивался в кресле возле окна и говорил мало. Иногда читал Семёну вслух спортивные новости. Иногда просто сидел рядом, пока старик спал, и смотрел на ветви дерева за стеклом.

На девятый день Марина стояла у кухонной мойки, а Богдан находился у кровати. Семён открыл глаза и долго вглядывался в его лицо. Потом поднял руку над одеялом, будто пытался на ощупь найти кого-то в воздухе. Богдан наклонился и вложил свою ладонь в его пальцы. Старик неожиданно крепко сжал её.

— Ты всё-таки вернулся домой, — прошептал Семён.

Богдан замер.

— Я знал, что ты вернёшься. Всё время говорил твоей матери: он обязательно придёт. Ты всегда возвращаешься.

Человек, одного имени которого прежде хватало, чтобы за большим столом умолкали разговоры, сидел у постели умирающего старика и держал его за руку. Богдан чуть склонил голову.

— Да, — тихо ответил он. — Я дома, папа.

На рассвете двенадцатого дня Семён умер во сне. Боли он не почувствовал. Одна его рука осталась лежать поверх одеяла. За окном светлело небо, а на дереве во дворе раскрывались первые почки.

В гостиной на каминной полке по-прежнему стояла свадебная фотография Софии Левченко. Молодая женщина улыбалась под цветочной аркой с уверенностью человека, который никогда не сомневался в собственной красоте. До последнего вдоха Семён верил, что его дочь была хорошей…