У главаря банды годами ничего ТАМ не получалось, пока не появилась бедная медсестра

На следующее утро они ехали по прибрежной дороге вдоль озера. Низкое серое небо почти сливалось с водой, у берега уже затягивавшейся мутной ледяной коркой. Ветер перебрасывал через асфальт тонкие снежные полосы, похожие на дым. Лидия не включала радио. За сорок минут пути она произнесла всего три фразы, и каждая касалась погоды.

Каменный дом возник за поворотом. Трёхэтажное строение с крутой заснеженной крышей стояло на высоком холме над водой. Половина окон была закрыта изнутри деревянными ставнями. По обеим сторонам располагались два флигеля, но гладкий снег перед дверями показывал, что туда давно никто не заходил. Под каждым углом крыши висела маленькая чёрная камера, направленная во двор. Ни один индикатор не мигал. У дома стояли три одинаковых по цвету автомобиля; двигатель одного работал, хотя салон был пуст.

Лидия провела Марину через боковую дверь, затем по холодному коридору и вверх по служебной лестнице. Деревянные перила за долгие годы отполировали до блеска сотни ладоней. Правила Лидия перечисляла без пауз, ровно и бесстрастно, словно объявляла прибытие транспорта. Марине нельзя было делать никаких новых записей о состоянии пациента: ни заводить медицинскую карту, ни пользоваться блокнотом, ни оставлять случайные пометки на клочке бумаги. Всё необходимое следовало держать в памяти. Чем дальше они уходили от входа, тем отчётливее Марина понимала, что привычные больничные правила здесь не действуют. В клинике каждое назначение требовало подписи; в этом доме даже память медицинского работника считалась более безопасной, чем лист бумаги.

В подвал спускаться запрещалось при любых обстоятельствах, даже если оттуда требовалось что-нибудь принести. Говорить без прямого вопроса тоже не рекомендовалось.

— Не потому, что хозяин трудный человек, — уточнила Лидия. — Просто под этой крышей дольше задерживаются те, кто меньше рассказывает.

Комната Марины находилась в конце коридора на втором этаже. Она поставила сумку возле узкой кровати, и тогда Лидия словно между прочим добавила, что за последние полтора года отсюда ушли четыре медсестры.

— Что он с ними сделал? — Марина резко обернулась.

Лидия стояла у двери и молчала так долго, что вопрос, казалось, останется без ответа.

— Не он. Это сделал город. Между этими вещами есть разница, и вам лучше научиться замечать её как можно раньше.

В первое же утро Лидия привела Марину в небольшую комнату рядом с читальным залом и распахнула встроенный шкаф. Марина почти минуту смотрела на полки, не находя слов. Перед ней была не обычная домашняя аптечка, а тщательно собранное подобие маленького хирургического отделения. Всё лежало ровными рядами и имело понятные подписи: сильные внутривенные антибиотики, дренажные наборы, стерильная марля, трубки для капельниц и три флакона препаратов, доступных только лицензированным больницам.

На верхней полке находилась скреплённая степлером пачка листов. Официальной картой пациента эти записи не были. Кто-то по памяти, разными короткими фразами, пытался восстановить ход болезни. Марина прочитала всё за пятнадцать минут и к концу поняла, почему ей предложили тройную оплату. В строках не хватало дат, привычных обозначений и результатов исследований, зато повторялись признаки одного и того же осложнения. Перед ней лежала неполная история лечения, проведённого вне больницы без необходимых условий.

Третья пуля вошла в верхнюю правую часть спины Богдана Черненко и оставила свищ, который не удавалось окончательно закрыть. Когда-то рану уже обрабатывал человек, явно знавший своё дело, но не располагавший нужным оборудованием. С тех пор повреждение то затягивалось, то открывалось снова, причём состояние менялось вместе со временем года. За последние четырнадцать месяцев температура дважды поднималась настолько высоко, что возле кровати приходилось дежурить всю ночь. Оба эпизода назывались в медицине одним коротким и пугающим словом.

В полдень Марина вошла в читальный зал с подносом инструментов. Богдан сидел за столом перед стопкой бумаг и даже не взглянул на неё. Несколько секунд она ждала, затем заговорила первой:

— Вы медленно умираете от осложнения, с которым обычная больница справилась бы за три дня.

Он перевернул страницу.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Если бы действительно понимали опасность, давно согласились бы на лечение.

Только тогда Богдан поднял глаза. Усталость в его лице не походила на след бессонной ночи; она казалась гораздо старше и глубже.

— Вы думаете, мне это не приходило в голову? Представьте: я ложусь на три дня в палату. На двери висит номер, у кровати — табличка с фамилией, персонал меняется трижды в сутки, по коридору проходит два десятка людей. Сколько человек в городе уже в первый день будут точно знать, где я нахожусь?

Марина промолчала.

— В больницу я лечь могу, — продолжил он, снова опуская взгляд к бумагам. — Только живым оттуда уже не выйду.

После его объяснения комната словно стала ещё тише. Марина впервые увидела, что отказ от больницы был не беспечностью и не упрямством больного, пренебрегающего советами. Для Богдана безопасное лечение означало необходимость доверить своё местонахождение множеству незнакомых людей. Медицинская задача от этого не становилась легче, но теперь ей пришлось учитывать опасность, которой не было ни в одном учебнике…