Убирая могилу матери, бездомный сирота услышал за спиной надрывный плач

Елена не сразу смогла продолжить. Ни крика, ни попытки возразить, ни даже взгляда, за который она могла бы уцепиться. Андрей стоял рядом, пока его мать распоряжалась её жизнью и жизнью их ребёнка, и позволял ей распоряжаться. Все обещания остались где-то за закрытыми дверями библиотеки.

— Я ушла в тот же вечер. Собрала вещи и вышла в слякоть. Работы больше не было, жить негде. Но тебя я решила оставить. Что бы потом ни пришлось делать.

Назар смотрел на доски стола. До сих пор собственное начало представлялось ему связанным с Ольгой, с её руками, с тесными комнатами, где они жили. Теперь перед этими воспоминаниями появлялось что-то ещё: молодая женщина под холодным дождём, которой сказали, что её ребёнок никому не нужен. Он не знал, как принять это новое прошлое. Но жалость к Елене уже существовала, рядом с ней поднималась неприязнь к Андрею, и от обеих было не отмахнуться.

По стеклу сбегали струйки воды. Сквозняк наклонял пламя то в одну, то в другую сторону. За годы скитаний Назар привык слушать чужие беды вполуха: если вникать в каждую, не останется сил на собственную. Сейчас это не получалось. В рассказе Елены слишком многое отзывалось тем холодом, который он знал сам.

— Деньги она всё-таки дала? — спросил он. — На то, чтобы… убрать проблему?

— Дала. Конверт. Там хватило бы и на дорогую клинику, и на дорогу домой. Только я не поехала ни туда, ни туда.

Первое время Елена бродила по мокрым улицам почти не понимая, куда идёт. Потом снова оказалась на вокзале. Засыпала ненадолго, прижимая сумку, вскидывалась от тяжёлых шагов дежурных. Деньги в конверте были единственной защитой от полной беспомощности, и она боялась потерять их даже во сне.

— До сих пор помню обивку кресел, — произнесла она. — Табаком пропахла насквозь. И объявления, всё время объявления. Люди уезжают, приезжают, а тебе идти некуда. Только и думаешь: не заснуть слишком крепко, не выпустить сумку.

Назар машинально потёр сбитые костяшки. Он знал, каково это — устроить под головой свитер, закрыть глаза и продолжать прислушиваться. Вокзальное тепло не обещало безопасности. Можно было лишиться последнего, пока спишь. Ему трудно было совместить знакомую нужду с ухоженными руками Елены, но теперь за её нынешним обликом проступала жизнь, о которой он прежде не догадывался.

— Почему вы решили меня родить? — спросил он уже без издёвки. — Зачем вам ребёнок от такого человека? Он потом хоть искал вас?

Елена покачала головой.

— Им было удобнее считать, что они заплатили и всё закончилось. А ты для меня уже не был продолжением Андрея. Ты был моим ребёнком. Единственным, ради чего ещё хотелось держаться.

Она вспомнила, как впервые почувствовала движение внутри, и запнулась. За этим едва заметным толчком для неё стояло больше надежды, чем за всеми прежними обещаниями. Елена сняла угол в сырой комнате на окраине. Из щелей тянуло, ночью под полом возились мыши. Она покупала дешёвую крупу, считала оставшиеся деньги, старалась отложить хоть что-нибудь на пелёнки.

Беременность давалась тяжело: тошнота, опухшие ноги, старые ботинки, в которые становилось не влезть. Но теперь трудности имели другой смысл. Елена боялась за будущее ребёнка и одновременно знала, зачем ей переживать следующий день. Одиночество никуда не исчезло; просто она перестала считать себя совсем одинокой.

В кармане куртки Назар нашёл пальцами деревянного медвежонка. Ольга когда-то вырезала ему эту фигурку, и он таскал её повсюду как оберег. Дерево было привычным, гладким от постоянных прикосновений. Однако сейчас оно не успокаивало. Трудно было держаться за единственный добрый образ, слушая о том, что произошло ещё до его появления в памяти.

Больше всего задела мысль о конверте. Его существование пытались убрать с дороги деньгами. Елена от этого отказалась. Их обоих сочли лишними в одном и том же доме — её с сумкой, его ещё не родившегося. Назар не произнёс этого вслух, но отчуждение между ним и женщиной стало слабее.

— Вы всё-таки выжили, — сказал он, стараясь говорить ровно. — И работу нашли.

— Устроилась. Не сразу. Ходила по заведениям, живот прятала под просторными свитерами. Беременную без регистрации мало кто хотел брать. Уже не помню, сколько раз мне отказали, прежде чем нашлось место в столовой при заводском общежитии.

Нужна была посудомойка на тяжёлую смену. Там приходилось двигать огромные баки, возиться с кипятком, отмывать жир дешёвым едким средством. Кожа на руках краснела, зудела, на пальцах появлялись трещины. Запах пережаренного масла смешивался с кислым хлебом и мокрыми тряпками. Елена посмотрела на свои нынешние руки: следов той работы почти не осталось, а ощущение саднящей кожи помнилось отчётливо.

— И я была рада. Представляешь? Очень рада. Потому что каждый день зарабатывала, потому что могла рассчитывать на себя. Там я её и встретила…