В семье мужа ужинали без меня каждый вечер, пока однажды я не вернулась домой раньше обычного

Галина Петровна уже успела прийти в себя. Она сняла фартук, поправила волосы и сказала Светлане:

— Чего стоишь? Иди руки мой и садись.

Но она не сказала: «Возьми себе тарелку». Не сказала: «Как хорошо, что ты успела к ужину». Не сказала: «Сейчас я тебе поставлю приборы». Просто велела помыть руки, словно после этого у Светланы само собой появится место за столом.

Ирина вышла с мисками риса. Одну поставила отцу, вторую матери, третью себе, четвертую — на пустое место Дмитрия. Четыре миски. Светлане не досталось ни одной. Даже сейчас, когда она стояла в двух шагах от них, ее будто не видели. Вернее, видели, но продолжали делать вид, что не видят.

Светлана посмотрела на отодвинутый к стене стул. Это было ее обычное место. Сегодня стул убрали. Не случайно. Не от тесноты. Его убрали потому, что она не должна была сидеть за этим столом.

Кровь шумела в ушах. Перед глазами стояли дымящиеся ребрышки, нежная рыба, красные креветки, суп с кукурузой. Все это было похоже на издевательство. Три года она убеждала себя, что они едят рано, потому что привыкли. Три года думала: «Ну правда, пожилым людям трудно ждать». Три года глотала обиду вместе с холодной кашей. И вот сейчас перед ней лежала простая правда: они могли готовить хорошо, могли накрывать красиво, могли помнить о тех, кого ждут. Просто Светлана не входила в число этих людей.

— Дима где? — спросила она.

— Еще не пришел, но скоро будет, — ответила Галина Петровна, уже накладывая мужу мясо. — Мы пока начнем. А ему оставим.

Эти слова окончательно добили Светлану. Дмитрия дома не было, но для него стояла миска. Для него было место. Для него оставят еду. А она стояла рядом, живая, голодная, законная жена, и для нее не было ничего.

— Света, ты чего не идешь? — поторопила свекровь. — Еда же остынет.

Светлана сделала шаг к столу. Потом еще один. Внимательно посмотрела на каждого: спокойный Иван Семенович уже тянулся к супу; Галина Петровна изображала невозмутимость; Ирина ковыряла рис и не поднимала глаз. В горле встал ком. Хотелось закричать, но голос не выходил…