ВДОВА Впустила 3-х ЗАКЛЮЧЕННЫХ. Деревня отвернулась, а Она НЕ ПОЖАЛЕЛА Ни Разу

Он читал долго, потом перечитал сначала. Рука его дрогнула, и лист опустился на стол.

— Что там? — спросила Ганна, чувствуя, как сердце ударяет в виски.

— Оправдание, — прошептал Данило. — Полное. За отсутствием вины. Восстановить в правах. Вернуть документы. Снять ограничения.

Мирон, сидевший до того неподвижно, вдруг ударил кулаком по столу.

— Дождался, инженер! Дождался!

Голос его сорвался на такую резкую радость, словно оправдали не Данила, а его самого. Семён вскочил, не зная, обнять ли, засмеяться или заплакать.

Данило закрыл лицо руками. Семь лет он жил с клеймом врага. Семь лет это слово стояло между ним и каждым встречным. И когда бумага наконец вернула ему имя, радость пришла не сразу. Сперва была пустота. А потом из этой пустоты медленно, как росток из промёрзшей земли, поднялось понимание: он больше не изгой.

— Есть ещё одно, — сказал Роман, переминаясь. — Майор тот, что приезжал, рапорт писал по Кривозубу. Там указал, что в задержании помогли Данило Бондаренко и Мирон Левченко, а характеристика от местной жительницы положительная. В службе это учли.

Он кашлянул снова, теперь уже совсем смущённо.

— И Назар твой, Ганна Климентьевна, звонил вчера в контору. Спрашивал, как ты. Председатель ему ответил: мать твоя деревню от волка уберегла, на её дворе лучшие мастера живут, а скоро свадьба будет. Назар долго молчал. Потом связь оборвалась.

Ганна слушала, и что-то внутри неё тихо отпускало. Январская обида, жёсткая и горячая, вдруг превратилась в сухой пепел. Ей стало не злорадно, не радостно — жалко. Жалко сына, который так и не понял, в каких стенах вырос. Но его страх больше не властвовал над её домом.

— Ну, Роман, раз такие дела, садись, — сказала она, доставая чистую кружку. — Будем пить за правду. Не казённую, а нашу.

Свадьба гремела девятнадцатого февраля. Гуляла вся деревня. Кирило Демьянович распорядился выдать муку и немного праздничного питья, дед Омелько притащил гармонь, Параска, та самая Параска, что ещё осенью проклинала Ганну у ворот, пекла свадебный каравай и никому не позволяла трогать его раньше времени.

Ганна сидела во главе стола рядом с дедом Панасом. Смотрела на Семёна — сияющего, в подогнанном пиджаке, с прямой спиной. На Галину — румяную, светлую, смущённую. На Мирона, который лихо отплясывал, забыв о раненой руке. На Данила, спокойно беседующего со стариками о том, как правильно ставить мельницу, чтобы вода не забивала колесо…