Вернувшись домой, я нашла бабушку на полу, но её странная просьба заставила меня притвориться без сознания
Ей нужно было записать признание Богдана. Или найти способ забрать печать. Но Ирина больше не оставляла сумку без присмотра ни на секунду.
Екатерина решила сосредоточиться на диктофоне. Ей нужно было больше записей. Больше разговоров.
Она спрятала диктофон в игольницу, большую, мягкую подушечку в форме помидора, которая всегда лежала на ее рабочем столе. Это было рискованно, но это было единственное место, которое всегда находилось в центре событий, когда Ирина приходила на примерки. В воскресенье вечером Богдан зашел в мастерскую.
Он был трезв, но мрачен. «Кать, — начал он, переминаясь с ноги на ногу, — мне нужно с тобой поговорить».
Екатерина напряглась. «О чем?»
«О нас. О будущем», — ответил он.
Он подошел к столу и машинально взял в руки игольницу-помидор. Начал сжимать ее, как антистресс. По спине Екатерины прошел холод.
Внутри помидора был диктофон. Если Богдан сожмет подушечку сильнее, он почувствует твердый корпус.
«Положи, пожалуйста, — мягко сказала Екатерина. — Там иголки, уколешься».
«Да ладно». Он продолжил мять подушечку. «Кать, я тут подумал: может, нам переехать? Продать эту квартиру, купить что-то поменьше, но в новом районе».
Щелк. Звук был тихим, но в тишине комнаты прозвучал как гром.
Богдан нажал кнопку на диктофоне сквозь ткань. «Что это?» Он нахмурился, сжимая подушечку еще раз. Щелк.
Внутри помидора загорелся крошечный красный огонек, просвечивая сквозь красную ткань. Богдан замер. Он посмотрел на игольницу, потом на Екатерину.
В его глазах начало проступать понимание. «Катя», — медленно произнес он.
«Что там внутри?» Он потянул за ткань, собираясь разорвать подушечку. У Екатерины перехватило дыхание. «Если он найдет диктофон сейчас, все кончено. Он поймет, что она знает. Он расскажет Ирине. И они уничтожат улики, уничтожат ее».
Нужно было действовать мгновенно. Врать. Врать так, чтобы поверил даже великий режиссер.
«Не рви! — вскрикнула Екатерина, выхватывая игольницу из его рук. — Ты испортишь запись».
«Какую запись? Ты меня записываешь?» — опешил Богдан.
«Тебя?» Екатерина нервно рассмеялась. «Это мой рабочий диктофон. Я надиктовываю мерки, когда руки заняты, а чтобы не потерять устройство, вшила его в подушечку».
Она быстро выключила запись и потрясла помидором перед его носом. «Талия — шестьдесят, бедра — девяносто. Потом переношу все в блокнот. Очень удобно. А ты чуть его не сломал».
Екатерина смотрела на него с возмущением мастера, которому мешают работать. Агрессия в глазах Богдана сменилась растерянностью.
«А почему он был включен?»
«Проверяла, слышно ли голос сквозь ткань. Ты вошел и помешал. Вечно ты все портишь, Богдан».
Объяснение было бытовым и достаточно правдоподобным. Богдан постоял минуту, переваривая услышанное, затем отвел взгляд.
«Извини. Я не знал».
«Теперь знаешь. Дай работать».
Он махнул рукой и вышел из комнаты. Екатерина опустилась на стул, чувствуя, как ослабли колени.
Она прижала игольницу к груди, чувствуя, как бьется сердце, а внутри упирается твердый пластик. Это было слишком близко. Она достала диктофон.
Красный огонек мигал. Запись шла все это время. Его вопрос «Может, нам переехать? Продать квартиру?» был записан.
Это не было прямым признанием в подделке, но подтверждало его намерение распорядиться квартирой. В этот момент телефон Екатерины завибрировал. Пришло сообщение от Руденко.
«Кравченко назначил Ирине крайний срок на вторник, ровно на двадцать один час. К этому времени у нее должны быть готовы деньги и клише. После оплаты и окончательного оттиска он отправит бумаги на регистрацию. Это наш шанс. Будь готова».
Екатерина сжала телефон. Вторник. Послезавтра.
Она посмотрела на портрет деда на стене. Старик смотрел на нее строго, но в его взгляде ей почудилась поддержка. «Я готова. Мы их встретим», — прошептала она.
Она взяла новую ткань, ярко-красный шелк. Это будет не платье.
Это будет флаг их победы. Или саван их поражения. Игра входила в финальную стадию…
