Вернувшись домой, я нашла бабушку на полу, но её странная просьба заставила меня притвориться без сознания
Вторник наступил с рассветом, который окрасил небо в цвет кровоподтека. Екатерина стояла на кухне, наблюдая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь плотные облака. Сегодня был решающий день, когда ловушка должна захлопнуться.
Она тщательно спланировала каждую деталь. Ирина была уверена, что после ужина передаст Кравченко деньги, поставит оттиск по его указанию, а тот немедленно отправит бумаги на регистрацию. Екатерина же сказала ей, что хочет устроить ужин в честь крупного заказа.
Официальная версия — празднование крупного заказа, который якобы поступил в ателье. Неофициальная — собрать всех родственников, чтобы они стали свидетелями триумфа Ирины. Золовка проглотила наживку, предвкушая момент своего величия перед всей родней.
Екатерина достала из холодильника утку и решила запечь ее с яблоками. Символично.
Яблоки раздора. Телефон звякнул. Пришло сообщение от Руденко: «Я на месте. Буду в 18 часов 30 минут. Представишь меня давним коллегой своего деда, приехавшим проездом. Не волнуйся, я все подготовил».
Екатерина удалила сообщение. Руки не дрожали. Страх ушел, оставив после себя лишь ледяную решимость.
Она чувствовала себя снайпером, который долго лежал в засаде, и теперь, наконец, увидел цель в перекрестье прицела. В полдень в кухню вошла бабушка Вера. Она была одета в свое лучшее платье, темно-синее, с кружевным воротничком.
На груди — брошь с янтарем. Она выглядела величественно, как королева в изгнании, готовая вернуть свой трон. «Ты готова, девочка моя?» — спросила она, положив сухую ладонь на плечо внучки.
«Готова, — ответила Екатерина, нарезая овощи. — Только бы Богдан не сорвался. Он ходит сам не свой».
«Он слабый, но не безнадежный, — жестко сказала Вера. — Если заговорит, не перебивай. Нам нужна правда целиком».
За час до прихода гостей, когда квартира уже наполнилась ароматами жареного мяса и специй, Богдан вошел на кухню. Он был бледным, под глазами залегли глубокие тени. От него пахло не алкоголем, а страхом и бессонницей.
Екатерина расставляла бокалы. Хрусталь звенел, ударяясь друг о друга. Диктофон лежал в кармане ее фартука. Увидев лицо мужа, она незаметно нажала кнопку записи.
В памяти всплыли его дрожащие пальцы, чернильная подушечка и тихое «Прости, Кать». Тогда он выбрал молчание и предательство. Теперь Екатерина ждала, хватит ли ему сил хотя бы назвать вслух то, что он сделал.
«Кать, нам надо поговорить. Сейчас», — произнес Богдан сорвавшимся голосом.
Екатерина замерла. Она узнала тон человека, который больше не может нести свой крест и готов сбросить его прямо здесь, на кухонный пол. «Я слушаю».
Он схватил ее за руку. «Я не могу так больше. Не могу смотреть, как ты улыбаешься и готовишь этот чертов ужин. Прости меня, Катя. Мы с Ириной сделали ужасную вещь».
Сердце Екатерины забилось быстрее, но она заставила себя молчать. В кармане фартука диктофон записывал каждое слово.
«Какую вещь?» — спросила она так тихо, будто боялась ответа.
Богдан закрыл лицо ладонями. «Ирина принесла бумаги на квартиру и сказала, что Кравченко все оформит. В тот день она подмешала в чай сильное снотворное. Мы думали, что вы обе уснете. Потом я взял твою руку и руку Веры Андреевны и прижал пальцы к дарственной».
У Екатерины перед глазами вспыхнуло чернильное пятно. Она едва удержалась, чтобы не отдернуть руку. «Зачем?»
«Я задолжал много денег. Ирина тоже в долгах. Она убедила меня, что после продажи квартиры мы все закроем и начнем заново. Говорила, что вы с Машей никуда не денетесь, а потом мы купим жилье поменьше. Я хотел ей верить».
«А бабушка?» — спросила Екатерина.
Богдан опустил голову. «Ирина нашла пансионат. Сказала, что после оформления мы объявим Веру Андреевну больной и отвезем туда. Я не хотел этого, клянусь. Но я промолчал. Я все время молчал».
Каждое признание падало между ними тяжелым камнем. Десять лет брака, общие завтраки, болезни Маши, поездки, обещания — все сжималось до одной страшной истины: он понимал, что делает, и все равно делал.
Богдан говорил о долгах и страхе так, словно они могли оправдать его руки на чужом документе. Но за каждым объяснением Екатерина слышала одно: он снова и снова позволял Ирине решать за него, пока цена этой слабости не стала их домом и безопасностью семьи.
«Где документы?»
«У Ирины. Клише с реквизитами Кравченко тоже у нее. Сегодня после ужина она должна передать ему деньги и по его указанию поставить окончательный оттиск. Тогда он отправит дарственную на регистрацию».
Теперь запись содержала все: признание в подделке, имя нотариуса, цель Ирины и место, где находилось клише. Екатерине хотелось закричать, но она вспомнила слова Руденко: не показывать, что она давно знает правду.
«Посмотри на меня, Богдан».
Он поднял красные глаза.
«Если в тебе осталось хоть что-то человеческое, ты сейчас ничего не скажешь Ирине. Дождешься, когда она сама достанет папку, и повторишь правду при всех. Без оправданий и без лжи».
«Ты знала?» — прошептал он.
«Я слышала каждое слово в тот вечер. Бабушка тоже. Но Ирина об этом не должна догадаться до тех пор, пока не покажет документы и печать. Иначе она все уничтожит».
Богдан побледнел еще сильнее. На мгновение Екатерина испугалась, что он выбежит из кухни и предупредит сестру. Но муж лишь медленно кивнул.
«Я скажу правду. При всех. Только потом… Потом ты хотя бы выслушаешь меня?»
«Потом будет поздно просить о прошлом, — ответила Екатерина. — Но сейчас ты можешь впервые поступить правильно».
Она выключила диктофон и крепко сжала его в кармане. В прихожей раздалась трель звонка. Богдан вздрогнул.
«Умойся, выпей воды и встречай гостей. И помни: одно слово Ирине — и ты окончательно станешь ее сообщником».
Он ссутулился и побрел открывать дверь. Екатерина осталась одна. Ее мутило от услышанного, но теперь у нее было то, чего не хватало раньше: полное признание.
Она быстро отправила Руденко короткое сообщение: «Богдан сознался. Запись есть». Затем поправила прическу, глубоко вдохнула и натянула на лицо самую лучезарную, самую фальшивую улыбку в своей жизни.
«Добро пожаловать!» — громко сказала она, выходя в коридор. Квартира наполнялась людьми…
