Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза

стоит, руки заняты, внимание на экране. И в эту секунду мир взорвался.

Звук, с которым вездеход Лося вошел в забор с тыльной стороны, был похож на раскат грома, помноженный на десять. Профнастил лопнул, как фольга, столбы вылетели из земли, как гнилые зубы. Шесть тонн армейского грузовика влетели во двор, снося по пути поленницу, деревянный стол и пластиковый стул.

Тяжелая машина пропахала двор на пятнадцать метров и встала, перекрыв дорогу к джипу и заднему выходу из дома. Двигатель ревел, фары горели на полной мощности, заливая двор белым ослепляющим светом. Охранник на крыльце отреагировал именно так, как я и рассчитывал.

Он развернулся на звук, выронил телефон, и его правая рука метнулась к левому боку, к кобуре. Но он смотрел назад, на разнесенный забор, на огромную машину, которая дышала дизельным ревом в пяти метрах от него. Он не смотрел вперед и не видел, как я перемахнул через калитку одним прыжком.

Я пробежал три метра по мокрой дорожке, и монтировка в моей руке описала короткую злую дугу. Я ударил его по руке, а он ударил рукоятью пистолета в кобуре. Удар пришелся на предплечье, чуть ниже локтя.

Я не целился в кость, но и не промахнулся. Хруст, короткий вскрик, и черный тяжелый пистолет, который он успел вытащить на две трети, выпал из обмякших пальцев и застучал по ступеням. Я подхватил его левой рукой, а правой, той, что с монтировкой, толкнул охранника в грудь.

Он опрокинулся навзничь на крыльцо, ударившись затылком о доски, не мертвый, а оглушенный. Мне было все равно, я уже бежал к двери. Дверь была заперта.

Это была старая деревянная дверь с врезным замком, крепкая, но не бронированная. Я отступил на шаг и ударил ногой в область замка, вложив в удар весь свой вес, всю ярость и всю боль последних суток. Дерево треснуло, но выдержало.

Второй удар. Косяк лопнул, и дверь влетела внутрь, ударившись о стену прихожей. Я ворвался в дом с пистолетом в одной руке и монтировкой в другой.

И первое, что я увидел, был коридор: темный, узкий, пахнущий сыростью и кислыми щами. Две двери слева, одна справа, и лестница на мансарду прямо по курсу. Второй охранник был наверху, в мансарде, я помнил слова Черепа.

Значит, он сейчас спускается по лестнице на звук. Я должен был опередить его. Но сначала мама.

Правая дверь, окно с решеткой, штора задернута. Я рванул ручку. Заперто, ключа не было.

Я развернул монтировку и ударил по ручке сбоку, выламывая язычок замка из паза. С третьего удара замок сдался, и дверь распахнулась. Комната была маленькой, три на четыре метра, с голыми побеленными стенами, трещиной в правом верхнем углу и единственным окном, закованным решеткой.

На полу стоял деревянный стул, а на стуле сидела моя мать. Нина Алексеевна Платонова, 62 года. Руки замотаны серым строительным скотчем, ноги привязаны к ножкам стула бельевой веревкой.

На ней был домашний халат, тот самый, синий, в мелкий цветочек, в котором она провожала меня в последнюю командировку. Лицо серое, как стена за ее спиной. Губы потрескались и побелели.

Глаза полузакрыты, мутные, она была в полусознании. Гипергликемия уже делала свое дело, отравляя кровь сахаром, который некому было сбить. «Мама! Мама!» — закричал я.

Я выронил монтировку, она загремела по полу, и я упал перед ней на колени, разрезая скотч перочинным ножом, который достал из кармана. «Мама, это я, Федя, я здесь!» Она открыла глаза, и я увидел, как сквозь мутную пелену забытья пробивается узнавание.

«Феденька!» — голос был еле слышный, сухой, как шелест бумаги. «Стой, потерпи, сейчас уколю!» Я вытащил шприц-ручку из кармана, снял колпачок, задрал рукав халата и воткнул иглу в предплечье.

В то самое место, куда она сама колола себе инсулин каждые 12 часов последние 10 лет. Нажал кнопку, инсулин пошел. Я считал до пяти, как учила мама.

Потом вытащил иглу и прижал место укола пальцем. Сверху с мансарды раздались шаги. Быстрые, тяжелые, с деревянным грохотом по лестнице.

Он спускался. Я подхватил пистолет с пола и встал между мамой и дверью. Коридор, лестница, шаги все ближе.

Я поднял ствол на уровень глаз и навел на дверной проем. Пальцы были абсолютно спокойны. Вся дрожь, которая колотила меня последние сутки, исчезла.

Я был водителем на боевом маршруте, и мне нужно было довести свой груз до конца. Фигура появилась в проеме, большая, грузная, с пистолетом в вытянутых руках. Он увидел конец коридора и не сразу заметил открытую дверь справа.

Я не стал ждать, пока заметит. «Ствол на пол», — мой голос прозвучал так ровно, словно я диктовал путевой лист. «Руки за голову, я не промахнусь, и ты это знаешь».

Он замер, повернул голову и увидел дуло в тридцати сантиметрах от своего виска. Наши глаза встретились. Он был моложе первого, лет тридцать, коротко стриженный, с армейской татуировкой на шее.

Я не дал ему закончить расчет. «Я Караван, автомобильные войска, пятнадцать лет за рулем. Я не спецназ и не снайпер, но с этого расстояния я всажу тебе пулю в глаз, даже если ты дернешься»….