Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза

Плакать за рулем нельзя, от слез расплывается дорога, а на службе расплывшаяся дорога – это смерть. На тринадцатом километре я увидел поворот на грунтовку и мигнул стоп-сигналом дважды. Это условный сигнал – внимание, приближаемся.

Колонна сбросила скорость. Я свернул на грунтовку первым, и грузовик тут же запрыгал на ухабах, выбивая зубную дробь из челюстей. Грунтовка была разбита тракторами, в глубоких колеях стояла вода, и глина чавкала под колесами, как живая.

Четыреста метров через сосновый лес. Деревья стояли по обеим сторонам, темные, мокрые, и между стволами клубился туман. Через двести метров я остановился.

По плану здесь Дизель должен был занять позицию, перекрыв грунтовку тягачом, чтобы отрезать дачу от шоссе. Я вышел из кабины и подошел к микроавтобусу Дизеля, который подъехал сзади. Женька опустил стекло, и я увидел его лицо.

Оно было спокойное, как бетонная плита, только желваки ходили под кожей, выдавая напряжение. «Здесь», – сказал я. «Ставь тягач поперек дороги, борт к борту, чтобы мышь не проскочила. Потом пересаживайся в фургон и двигай к дому с фронта, будешь на подхвате».

Дизель кивнул, выбрался из микроавтобуса, забрался в мой тягач и развернул его поперек грунтовки за тридцать секунд. Двадцать тонн стали встали стеной между дачей и внешним миром. Мы двинулись дальше на трех машинах.

Через двести метров лес расступился, и я увидел поселок. Десяток дач, большинство заброшенных, с покосившимися заборами и темными окнами. Мертвое место, идеальное для тех, кто не хочет свидетелей.

Дом номер двадцать три стоял в самом конце тупиковой улицы, за кустами одичавшей сирени. Зеленый профнастил забора, серые бревенчатые стены, мансарда с темным окном и кованая решетка на окне первого этажа. Та самая с завитком, которую описывал Череп.

Во дворе стоял черный тяжелый джип, и в свете занимающегося утра я разглядел на крыльце красный огонек сигареты. Он не спал. Он сидел на ступеньках, привалившись к перилам, и курил.

Это было одновременно и плохо, и хорошо. Плохо, потому что он бодрствует. Хорошо, потому что он расслаблен, он курит, он не ждет атаки.

Сигарета в темноте – это маяк, который показывает мне точное положение цели. Я остановил фургон Черепа в ста метрах от дома, за кустами, и повернулся к Виталику. «Глушилку включай через три минуты, ни раньше, ни позже».

«Мне нужно, чтобы Лось успел выйти на позицию, прежде чем у них сдохнут телефоны. Если включишь раньше, они насторожатся и полезут проверять связь. Если позже, успеют позвонить Марату».

Череп посмотрел на часы, кивнул и начал переключать тумблеры на своей черной коробке. Зеленый индикатор мигнул. «Три минуты», – повторил он.

Я выбрался из машины и побежал через заброшенный участок слева от дома. Поваленный забор из гнилых досок, крапива в рост человека и ржавая бочка, в которую я едва не улетел в полутьме. Я перепрыгнул через нее, пригнулся и пошел вдоль профнастила, касаясь его кончиками пальцев.

Забор гудел от ветра, как натянутая струна. В правой руке я сжимал монтировку, в левом кармане куртки лежала шприц-ручка с инсулином. Два предмета, один для разрушения, другой для спасения, и оба были мне одинаково дороги.

Я обогнул забор и оказался у фронтальной стороны дома, в пяти метрах от калитки. Охранник на крыльце был теперь прямо передо мной, через забор. Я слышал, как он кашлянул, как щелкнула зажигалка, прикуривая вторую сигарету.

Я слышал даже тихий звук музыки из его телефона, какой-то шансон, где хриплый голос пел про волю и тюрьму. Как символично. Я присел на корточки и стал ждать.

Где-то за домом, в лесу, Лось выводил вездеход на позицию. Я знал, что он заходит через просеку, что ему нужно продраться через подлесок и выйти к тыльной стороне забора. Тяжелая машина ломала кусты, но звук терялся в утреннем ветре и гуле леса.

Пока терялся. Через минуту, когда Лось даст газу и направит шесть тонн стали в профнастил, этот звук уже ни с чем не спутаешь. Я смотрел на секундную стрелку наручных часов.

Это были старые командирские часы, которые подарил мне отец перед тем, как я ушел служить, и которые прошли со мной все пятнадцать лет. Стрелка ползла по циферблату, как муравей по стеклу. Две минуты сорок секунд.

Две пятьдесят, две пятьдесят пять. Я набрал воздух в легкие. Три минуты.

Где-то за спиной, в ста метрах, Череп нажал кнопку. Я не услышал ничего, глушилка работает беззвучно, но я почувствовал, как изменился мир. Это трудно объяснить: просто секунду назад воздух был наполнен невидимыми сигналами, а теперь он стал пустым и мертвым, как вакуум.

Телефон охранника, на котором играл шансон, замолчал. Я услышал, как он чертыхнулся. «Какого хрена, связь пропала».

Он встал, поднял телефон повыше, пытаясь поймать сигнал. Идеальная поза: