Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза

«Ствол на пол, сейчас». Он положил пистолет. Это было второе служебное оружие, такое же, как первое.

Я ударил его рукоятью в висок, коротко и точно, и он осел на пол, как мешок с цементом. Я подобрал его оружие, снял пояс и вернулся к маме. Инсулин уже начинал работать, я видел это по ее глазам, они становились яснее, осмысленнее.

«Федя, сколько их тут?» — прошептала она. «Было двое, мам, теперь ноль». Я развязал веревку на ее ногах, поднял на руки и понес к выходу.

Она была легкой, слишком легкой, и от нее пахло потом и страхом. Этот запах выжигал мне душу. На крыльце меня встретил Лось.

Он стоял над первым охранником, который пришел в себя и тихо выл, баюкая сломанную руку. Лось прижимал его ботинком к доскам, без усилия, просто обозначая присутствие. «Чисто?» — спросил он.

«Чисто, обоих вяжи, трос в вездеходе». Лось кивнул и поволок охранника к грузовику. Из-за угла появился Дизель, он подогнал микроавтобус ко двору.

Я сел на заднее сидение, держа маму на руках, и прижал ее к себе. Она дрожала, мелко, как птенец, и ее пальцы цеплялись за мою куртку с такой силой, словно она боялась, что я снова исчезну. «Все, мам, все закончилось, мы едем домой».

Но это была ложь. Ничего не закончилось. Мать я спас, но где-то в городе стоял грузовик с гробом, набитым 30 килограммами героина.

И завтра утром за этим гробом придут люди, которые не простят мне ни спасения матери, ни сломанной руки охранника, ни единого слова, которое я произнес этой ночью. Мы перевязали обоих охранников буксировочным тросом, усадили в их же джип и заперли двери. Череп забрал их телефоны и пистолеты.

Два тяжелых ствола, по две обоймы к каждому, всего 36 патронов. Не арсенал, но уже не монтировки. Мы стояли во дворе разгромленной дачи, и утренний свет заливал картину побоища.

Вмятый забор, раскатанная тяжелой машиной клумба, опрокинутый мангал и двое мужиков в джипе, которые смотрели на нас с ненавистью и бессилием. Дизель курил, привалившись к капоту, Лось протирал руки ветошью. Череп сидел на подножке грузовика и перематывал диктофон, проверяя запись.

Мама дремала в фургоне, укрытая моей курткой, и цвет ее лица медленно возвращался от серого к живому. Инсулин работал. Она будет жить.

«Увози ее», — сказал я Дизелю. «К Наташе, к своей жене, в соседний город. Там не найдут».

«Скажи Наташе, пусть вызовет участкового врача. Сахар нужно мониторить каждый час». Дизель кивнул.

«А ты?» Я посмотрел на парней, на их усталые грязные лица и произнес слова, которые перевернули эту историю из спасательной операции в охоту. «У нас остался гроб, и завтра за ним приедет покупатель из столицы, некий Серый».

«Мы можем уехать, спрятаться, забыть. Но тогда Рыжов найдет нового курьера, и этот канал будет работать дальше. Через год героин из таких же гробов потечет по всей стране, под флагами, под именами наших мертвых товарищей».

«Вы готовы с этим жить?» Тишина. Лось сплюнул в траву и сказал: «Нет».

Череп поднял голову и посмотрел на меня. «Что предлагаешь?» — спросил он. «Мы устроим им похороны», — ответил я. «Самые настоящие».

Мы вернулись на автобазу к девяти утра. Гроб стоял в боксе номер 14, там, где я его оставил, накрытый промасленным брезентом. 32 килограмма героина в крафтовых пакетах, обложенных вокруг пластикового манекена в армейской форме.

Стоимость этого груза, по словам Марата, составляла 80 миллионов. 80 миллионов за жизнь моего друга, за здоровье моей матери, за честь армии, которую Рыжов использовал как обертку для наркоты. Я смотрел на гроб и думал о том, сколько таких гробов уже проехало через блокпосты.

Сколько патрульных козырнули, сказав «святое дело», сколько матерей ждали сыновей, а получали цинковые ящики с порошком вместо тел. Меня тошнило от этих мыслей. Физически тошнило.

Я вышел на воздух, согнулся пополам и простоял так минуту, пока не отпустило. Потом вернулся и начал работать, потому что на чувства у нас не было времени. У нас было три часа до полудня, когда Марат обещал приехать с покупателем.

Череп занялся гробом. Он вынул все пакеты с героином, аккуратно, в перчатках, не оставляя отпечатков. И сложил их в двойной полиэтиленовый мешок, который спрятал в техническом колодце за автобазой, под крышкой люка, заваленной битым кирпичом.

На место героина мы положили мешки с цементом. Дизель привез их со стройки. Шестнадцать мешков по два килограмма, нарезанных и упакованных в такую же крафтовую бумагу, обмотанных скотчем.

На глаз в полутьме кузова отличить от оригинала было невозможно. Череп запаял крышку обратно, используя паяльную лампу из гаража. Он восстановил пломбу с такой ювелирной точностью, что я сам не мог найти следов вскрытия.

— Руки у тебя, Виталик, — сказал Лось, покачав головой. — Тебе бы в музее реставратором работать. Череп не улыбнулся.

Он никогда не улыбался, когда работал. К одиннадцати утра мы закончили подготовку. Гроб стоял в кузове тягача, который Дизель перегнал обратно от блокпоста на грунтовке.

Снаружи все выглядело в точности, как вчера. Грузовик с государственным флагом и черной лентой на борту, цинковый гроб с пломбой, скорбный рейс с телом погибшего героя. Только содержимое изменилось, и это знали лишь четверо…