Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза

Марат словно прочитал мой вопрос.

«Не думай о Самойлове, думай о себе и о маме», — произнес он. Он произнес слово «мама» так, как произносят слово «козырь», выкладывая его на стол в конце партии. Он достал телефон, провел пальцем по экрану и повернул ко мне.

На фотографии, сделанной при свете голой лампочки, в незнакомой комнате с голыми стенами сидела моя мать. Нина Алексеевна Платонова, 62 года, бывшая медсестра. Женщина, которая вырастила меня одна после смерти отца и отправляла мне посылки на службу.

Она сидела на деревянном стуле, руки перед собой, замотанные серым строительным скотчем. Лицо бледное, почти белое, глаза опухшие от слез. Но взгляд, этот взгляд я знал: она была напугана, но не сломлена.

За ее спиной стоял мужчина, лица не видно, но в правой руке отчетливо различался тяжелый армейский пистолет. Я узнал силуэт оружия безошибочно. Мир вокруг меня сузился до размеров этого экрана.

Я перестал чувствовать дождь, холод, боль в спине, все исчезло. Осталась только фотография, на которой моя мама смотрела в объектив так, словно знала, что я увижу этот снимок. «Вчера вечером», — сказал Марат, убирая телефон.

«Она жива и здорова, пока. Ну, а ты же знаешь, у нее диабет, инсулин ей нужен каждые 12 часов. Последний укол она сделала вчера утром, перед тем, как наши ребята зашли в гости».

«С тех пор прошло почти 20 часов. У нее осталось часа четыре, может, шесть, прежде чем начнется гипергликемическая кома. Потом отказ почек, потом остановка сердца».

«Тихо, чисто, естественная смерть, осложнение диабета. Никто ничего не докажет и никто не будет доказывать». Он говорил деловито, как бухгалтер зачитывает квартальный отчет, и от этого спокойствия меня затошнило.

«Условия простые», — продолжал Марат, скрестив руки на груди. «Закрой гроб, утром передай его нашим ребятам, потом сделаешь еще один рейс через месяц. После второй ходки маму отпустят, и вы оба забудете эту историю».

«Попробуешь бежать, звонить, геройствовать — мать не получит укол. Ты меня понял, Караван?» Я понял все до последнего слова.

Я понял, что Рыжов выбрал меня не потому что доверял, а потому что я был идеальной пешкой. Надежной, послушной, без связей, без влиятельных друзей. Пешкой с единственной слабостью, которую легко взять в заложники — моей матерью.

Я стоял над раскрытым гробом, полным героина, и смотрел на Марата. Мои руки сжимали монтировку так, что металл врезался в ладони. Одно движение, один удар в висок, и этот лощеный ублюдок упадет в гроб рядом со своим порошком.

Но тогда мама умрет без укола, без помощи, в чужой комнате, привязанной к стулу. И я разжал пальцы. «Хорошо», — сказал я, и мой голос прозвучал так глухо, словно шел из-под земли.

«Я сделаю, как ты говоришь». Марат кивнул, и тень улыбки снова скользнула по его лицу. «Умный мальчик, жди здесь, утром все закончится», — сказал он.

Он спрыгнул с кузова и ушел в темноту. Через минуту я услышал, как завелся двигатель, и красные огни тяжелого внедорожника растворились в дожде. Я остался один с гробом, полным наркоты, с фотографией матери в голове и с четырьмя часами до ее смерти.

Но я не был тем, за кого меня принимал Марат. Я не был послушной лошадью, которая идет туда, куда тянут поводья. Я был Караваном.

Я пятнадцать лет водил колонны через опасные зоны, через засады, через ущелья, где из каждой щели смотрело дуло автомата. Меня переворачивало взрывной волной, я горел в кабине, я вытаскивал раненых из-под обстрела, и каждый чертов раз я находил выход. Водитель не может позволить себе роскошь умереть, он должен довезти груз.

А сейчас моим грузом была мама. Я сел в кабину, достал из бардачка тетрадь в клетчатой обложке, засаленную, в пятнах машинного масла с загнутыми уголками страниц. В ней было три номера, записанных простым карандашом.

Три человека, которые ездили со мной по тем самым дорогам, где смерть стояла на каждом повороте. Три водителя, три друга, которые обязаны мне жизнью, а я обязан им. Я набрал первый номер и стал ждать, считая гудки, как считают патроны, когда обойма почти пуста.

Трубку сняли после девятого гудка. Я считал каждый, потому что считать было единственным, что удерживало меня от того, чтобы завести грузовик и на полной скорости рвануть к маминому дому. К той чертовой двери, за которой ее держали.

Девять гудков, и на десятом раздался хриплый, сонный голос, тяжелый, как чугунная плита: «Ну». Одно слово, и я узнал его мгновенно, как узнают звук собственного сердца. Это был Женька Дорохов, позывной Дизель.

Бывший водитель топливозаправщика, который вытащил мой горящий грузовик из кювета голыми руками, обжег ладони до костей и даже не выматерился. Сейчас ему было 37, он работал на стройке в соседнем городе, таскал цемент и кирпич. Его руки, покрытые шрамами от того пожара, были единственными руками в мире, которым я доверял так же, как своим.

«Жека, это Караван», — сказал я. «У меня мать в заложниках, мне нужен ты, Лось и Череп. Берите все, что ездит и давит, у нас сутки, может, меньше»….