Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза

— спросил он мягким, тихим голосом с лёгким южным акцентом, который я не мог определить точнее. «Рыжов передает привет. Поговорим о грузе».

Я не двигался, инстинкт военного водителя уже работал на полную мощность. Это был тот самый животный инстинкт, который 15 лет спасал меня на территориях, где человеческая жизнь стоила дешевле канистры солярки. «Какой Рыжов, какой груз, ты кто?» — выпалил я.

Он достал из нагрудного кармана визитку и протянул мне двумя пальцами, как фокусник, вытаскивающий карту из рукава. Я взял плотный картон с золотым тиснением. «Марат Ринатович Галеев, логистика, грузоперевозки» и номер телефона.

Никакого адреса, никакой компании. Визитка человека, который не хочет, чтобы его нашли, но хочет, чтобы ему позвонили. «Я от Анатолия Сергеевича», — сказал Марат, и это отчество прозвучало как пароль.

«Он просил передать: утром до 8.00 подъедет наш белый микроавтобус, ребята заберут гроб. Тебе нужно просто уйти, погулять, позавтракать, не быть здесь. Когда вернешься, гроба уже не будет, и тебе скажут, что его забрали представители ведомства».

«Все чисто, все по бумагам», — закончил он. Я слушал и не понимал. Вернее, я понимал каждое слово, но отказывался складывать их в картину, которая вырисовывалась перед моими глазами.

«А семья Лехи?» — выдавил я. «Валентина Григорьевна приедет утром прощаться, я обещал», — ответил он. Марат вздохнул, и в этом вздохе было что-то почти человеческое.

«Федя», — он назвал меня по имени, и это прозвучало интимно, почти ласково, как обращение палача к жертве перед тем, как накинуть петлю. «Какого товарища ты везешь, ты же сам видел закрытый гроб, пломбу, запрет на вскрытие. Тебе не показалось это странным, три тысячи километров и ни разу не кольнуло?»

«Кольнуло, еще как кольнуло», — подумал я. И тяжесть гроба, и слова рыжего патрульного, и человек без лица с блокнотом на заправке, и мамины паузы в телефоне. И вот этот Марат, стоящий под дождем в три часа ночи с золотой цепью и визиткой без адреса.

Все кололо, все свербело, все кричало мне остановиться и подумать. Но я не хотел думать, потому что думать означало признать, что меня использовали. Что Рыжов использовал мою преданность мертвому другу и мою честность, чтобы довезти любой груз.

Я схватил монтировку, выпрыгнул из кабины прямо в лужу, обошел грузовик и рванул тент кузова. Марат шагнул за мной, и его улыбка наконец сползла с лица. «Федя, не надо, ты пожалеешь», — процедил он.

Я не слушал. Залез в кузов, подошел к гробу, поддел монтировкой край пломбы и рванул. Свинец лопнул с тихим хрустом, и звук этот показался мне громче выстрела, потому что в эту секунду треснул весь мой мир.

Крышка цинкового гроба поддалась не сразу. Я бил монтировкой по шву пайки, сдирая олово, и руки тряслись от ярости и страха. Марат стоял у борта, смотрел снизу вверх и молчал, его молчание было красноречивее любых слов.

Крышка отошла с протяжным скрипом, и я направил фонарик внутрь. Лехи там не было, внутри лежал манекен. Пластиковый, телесного цвета, в армейской форме без знаков различия, с обмотанной бинтами головой.

А вокруг манекена были уложены плотные прямоугольные пакеты из коричневой крафтовой бумаги, обмотанной скотчем. Десятки пакетов. Я вспорол один ногтем, внутри оказался серо-коричневый порошок.

Запах ударил в нос: резкий, химический, с нотой уксуса из жженого сахара. Героин. Даже я, военный водитель, знал этот запах, потому что на службе его нюхаешь чаще, чем хотелось бы.

Я стоял в кузове собственного грузовика с гробом, набитым наркотой, и чувствовал, как внутри меня что-то рвется с болью. Я вез не друга. Я вез тридцать килограммов героина через полстраны под государственным флагом.

И каждый блокпост, каждый патрульный пропускал меня со словами «Святое дело», потому что кто посмеет проверить гроб с погибшим героем? Марат запрыгнул в кузов. Он двигался быстро и бесшумно для своей комплекции, как человек, привыкший к неприятным ситуациям.

Его лицо изменилось, улыбка исчезла, глаза стали плоскими, как у рыбы. «Зря ты это сделал, Караван», — сказал он. «Теперь ты в деле: ты вскрыл груз, твои отпечатки на пакетах, твоя машина, твои документы».

«Если я позвоню сейчас кому надо, через час тебя возьмут с поличным, и ни один суд не поверит, что ты не знал. Водитель-наркокурьер, классика жанра. Пятнадцать лет строгого, и это если повезет».

Я смотрел на него и молчал. В голове было пусто, как в кабине после взрыва, когда ударная волна выбивает все мысли и чувства. Только одна мысль пульсировала, горячая и острая: где Лёха?

Если его тела нет в гробу, значит ли это, что он жив? Или его тело просто выбросили где-то в горах, как мусор, чтобы освободить место для порошка?